Феномен российских маньяков. Первое масштабное исследование маньяков и серийных убийц времен царизма, СССР и РФ

Под серийными убийцами мы имеем в виду современных преступников, поэтому тут надо обратиться ко второй половине XIX века и эпохе индустриальной революции. В этот период сложился город, современный урбанистический социум, современные социальные классы – пролетариат, буржуазия, появились соответствующие формы общественного потребления, офисы, рестораны, дома-казармы для рабочих. В песне группы AC/DC Night Prowler, которой вдохновлялся один американский серийный убийца[19], описывается городской хищник, который берет нож и охотится на женщин, когда на город опускается тьма. Современные серийные убийцы стали возможными в данной социальной среде, а до этого исторического периода говорить о них как о нынешнем явлении сложно.

Несмотря на это (и то, что само понятие «серийный убийца» было введено в лексикон лишь во второй половине XX века[20]), прототипы нынешних серийных маньяков существовали и раньше. Одним из первых известных серийников в России, судя по упоминаниям в исторических публикациях и других документах, стала московская помещица Дарья Салтыкова (1730–1801). Из любви к насилию она погубила десятки своих крепостных, находящихся в ее власти. Жертвы были преимущественно женского пола, в том числе девочки 11 и 12 лет. В один ряд с Салтычихой (так в народе прозвали Салтыкову и невольно атрибутировали само явление) можно поставить эксцентричного аристократа Николая Струйского (1749–1896)[21], княгиню Анну Шелешпанскую (1761–1814), а также помещиц Ольгу Брискорн (1773–1836)[22] и Гонорату Стоцкую (первая половина XIX в) – они вошли в историю как эксплуататоры-истязатели, а некоторые как многоэпизодные убийцы.

Можно предположить, что их поведение определяло крепостное право в России, наделявшее аристократию полноценным аппаратом контроля над крестьянами. Говоря об этом явлении, нельзя не вспомнить слова британского историка Джона Дальберга-Актона: «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Крепостные хоть и не являлись рабами в чистом виде (формально они находились не в собственности помещика, а лишь были закреплены за его землями, отдавая ему часть своего дохода), их систематически подвергали физическому насилию, наказывая кнутом и рублем за бегство или ослушание. Например, Соборное уложение 1649 года закрепило бессрочный сыск беглых крестьян, этим же документом была закреплена их потомственная «вечная крепость». А в 1675 году крепостных разрешили продавать без земли, в середине XVIII века помещики получили возможность ссылать своих крепостных в Сибирь и на каторжные работы.

В 1767 году положение крепостных усугубил указ императрицы Екатерины II, по которому им было строго запрещено подавать монарху жалобы на своих помещиков. Тем же «сочинителям» и «челобитникам», кто вздумывал отважиться на это и «в должном у помещиков своих послушании» не остаться, полагалось наказание кнутом и ссылкой «в вечную работу в Нерчинск, с зачетом их помещикам в рекруты».

«Именно в царствование Екатерины II крепостничество достигло высшей точки своего развития: помещики получили право ссылать своих крестьян на каторгу (1765), крепостным запрещалось подавать жалобы на помещиков в «собственные руки», т. е. непосредственно императрице (1767), и др. И хотя правительство устраивало показательные процессы над помещиками (напр., «дело Салтычихи»), власть дворян над крепостными была безгранична», – констатирует руководитель школы исторических наук Высшей школы экономики доктор исторических наук Александр Каменский[23].

Крепостное право вызывало оторопь у прогрессивной публики своего времени. Александр Радищев в произведении «Путешествие из Петербурга в Москву» отмечал, что «земледельцы и доднесь между нами рабы; мы в них не познаем сограждан нам равных, забыли в них человека».