Феодора. Циркачка на троне

Так Юстиниан назвал себя. В его собственном представлении Пётр Саббатий стал победителем не только вандалов, но и всей Африки, не упоминая Белизария, но и это ещё не всё. Он завоевал все окружающие варварские королевства и народы, многие из которых едва ли слышали его имя. К этому он прибавил все славные эпитеты цезарей Древнего Рима. Сципион Африканский, разгромивший Карфаген, и Ганнибал удовольствовались меньшим.

Может, Юстиниана обуревало честолюбие или он обезумел от успеха своего первого военного предприятия? Вряд ли. Естественно, император был тщеславен в своих упорных занятиях и должен бы знать, что написанное в своде законов будут читать на протяжении многих столетий. Очевидно, он записал то, что должна была в конце концов завоевать империя. Однако покорения всех варварских племён, осаждающих Рим, было добиться всё же невозможно.

Юстиниан добавил к этому перечислению будущих побед: «Божественное Провидение позволило нам завершить персидские войны вечным миром, покорить вандалов и снова присоединить к империи Карфаген и всю Ливию, с помощью кропотливого труда возродить к жизни древние законы, покоившиеся под тяжестью веков, — достижение, на которое никто до нас даже не надеялся и не верил в его возможность».

Юстиниан добавил, что ему удалось добиться этого «неустанным трудом и преодолением трудностей в течение многих бессонных ночей». Он сравнивал себя с воюющим солдатом. Его завещание будущим поколениям должно быть исполнено. Он готов был идти на любые жертвы. Тайно при свете одной лишь свечи он придумывал планы блестящих побед, возвеличивающих его и дающих ему славу Юстиниана Великого.

В Вербное воскресенье Феодора рядом с Юстинианом восседала на троне перед разукрашенным столом в триклинии, когда туда вошли вельможи приветствовать своих правителей и поднести им дары и стихи. Павел Силентиарий прочитал поэму, восхваляющую красоту императрицы, бывший король Гелимер склонил голову, к чему его поначалу принудили, — поговаривали, что при этом он пробормотал слова из Священного Писания: «Суета сует, всё суета». Восточный монах с процессией приветствовал госпожу: «Императрица, избранная Богом помогать угнетённым». Это был Север, патриарх Антиоха. Те, кто искал встречи с монархами, знали, что Феодора, если пожелает, может сделать для них больше, чем Юстиниан.

Вошёл Белизарий в сопровождении восторженных почитателей, разбрасывая в толпу у ворот Августеона золото. Он взял себе львиную долю вандальских сокровищ, и Юстиниан не возражал. Супруга Белизария Антонина, в жемчужном ожерелье и накидке, вышитой рубинами, склонила свою украшенную драгоценными камнями голову перед другой актрисой, Феодорой, пробормотав приветствие царственной особе, в то время как сама разрывалась от зависти. Она была старше Феодоры и выглядела как наряженная матрона, супруга одного из первых людей империи, перед сумрачной таинственной красотой цирковой актрисы. А та торжественно приветствовала благородную даму, вспоминая, как шпионы доложили ей, что Антонина ночью заманила в спальню красавца Феодосия, крестного сына Белизария.

Маленький сириец Прокопий смотрел на освещённый огнями Священный дворец, в который его, как придворного секретаря, допускали лишь по делу. Евнухи в длинных одеяниях, такие же как Нарсес и Соломон, получали почести и славу во дворце, но не он, Прокопий. Он без устали бродил по освещённым тропинкам в саду на берегу моря, где вельможи в дневное время объезжали своих Любимых лошадей, а молодые стражники на закате обнимали девушек. У причала Прокопий заметил тёмную статую, изображавшую Феодору, сделанную из королевского порфирита по эскизам Анфемия из Тралл, более изящную, чем работы римских мастеров. Прокопий пишет, что это была красивая статуя, но всё же «не такая прекрасная, как сама Феодора, и даже издали можно явственно угадать в этом произведении искусства императрицу». В такие минуты сириец испытывал странное чувство к ней: любовь, смешанную с ненавистью. В одиночестве он сидел подле статуи, словно она принадлежала ему, и мечтал уничтожить подобие императрицы, чтобы сама Феодора снова стала распутной женщиной.

Иногда мечтательный Прокопий представлял себе, как сам город вынуждает людей творить странные вещи. Юстиниан ласково говорил с ним, но его мысли витали где-то далеко, словно отдельно от тела, унесённые какой-то зловещей силой; Антонина, строившая заговоры, чтобы получше устроить карьеру своего милого Белизария, не отрывала взгляда от глупого золотоволосого Феодосия. Не мог христианский Бог, — а впечатлительный Прокопий верил в чудеса, пусть даже языческие, больше, чем в абстрактного единого далёкого и непознаваемого Бога, — наделить этих слабых людишек такой огромной властью.