Франсуа Рабле и его роман

Если бы такая книга вышла в XVI столетии и ее прочитал сам Рабле, то он был бы немало благодарен автору. Признание себя атеистом было бы равносильно самоубийству. За атеизм казнили. Правда, в высших кругах уже тогда наметился этакий легкий оттенок нигилизма в религиозных вопросах - результат влияния античной мысли - Демокрита, Лукиана, да и Платона, который вслед за Сократом значительно подорвал у греков веру в олимпийских богов.

Этот нигилизм нравился знати как признак аристократизма мысли, выгодно отделяющей ее, знать, от грубой, погрязшей в невежестве толпы.

Рабле рассказывает, что Франциск I не нашел в его книге "ничего предосудительного", правда какой-то "змееглотатель" (Рабле одним словом мог уничтожить своих противников) жаловался на писателя королю, указывая, в частности, на оскорбительную для слуха благочестивого христианина игру слов ame - ane ("душа" и "осел"). Рабле оправдывался, что-де это "по недосмотру и небрежению книгоиздателей". Франциск I, очевидно, удовлетворился объяснением автора. Во всяком случае, кары никакой не последовало.

При желании можно было бы легко доказать, что автор книги "Гаргантюа и Пантагрюэль" - благочестивый католик, верный служитель господа бога на земле. Если бы это было недоказуемо, то не миновать бы тогда автору виселицы или костра. Поэтому задача новейшего исследователя Люсьена Февра была не из трудных. Рабле постоянно на страницах своей книги черным по белому писал о своем христианском благочестии.

Однако прямые высказывания автора, поклоны и реверансы в сторону христианского бога отнюдь не доказательство религиозности Рабле, - они рассчитаны на простаков. О взглядах писателя говорит дух самой книги, система намеков, иносказаний. Они-то говорят об обратном, о том, что если автор не отвергал божественного начала в природе вообще, то в существование христианского бога он абсолютно не верил. Это совершенно ясно каждому, кто непредвзято будет читать его книгу.

Спрашивается, какой богобоязненный, искренне набожный человек мог бы сказать, например, следующее: "На тех полях такой урожай, словно сам господь там помочился" или "Эх, вы, шляпа! Сам Христос висел в воздухе" (это в разговоре о виселице).

Нет, Рабле не верил в христианского бога. И о тех, кто верил, он довольно непочтительно говорил: "Было бы корыто, а свиньи найдутся".

Каковы же, однако, философские взгляды писателя? Отвергал ли он вообще идею божества?

В Четвертой книге "Гаргантюа и Пантагрюэля" имеется притча о Физиее (природе) и Антифизисе. В ней содержится ответ на поставленный вопрос. Притчу рассказывает Пантагрюэль. Физис родила Гармонию и Красоту. Антифизис позавидовала ей и родила Недомерка и Нескладу. Она же "произвела на свет изуверов, лицемеров и святош, никчемных маньяков, людоедов и прочих чудищ, уродливых, безобразных и противоестественных". Мысль Рабле ясна: религия порождение тех сил в обществе людей, которые противоборствуют природе. Все, что исходит от природы, прекрасно и гармонично, все, что противоречит ей, уродливо и безобразно. В аллегорической оболочке Антифизиса скрывается религия, породившая одинаково гнусных папистов и протестантов. "Физис, пишет Рабле, - родила Красоту и Гармонию, родила без плотского совокупления, так как она сама по себе в высшей степени плодовита и плодоносна". Не высшее существо, не бог, перстом указующий волю небес, создает материальный мир, а сам этот мир материи в себе самом содержит жизненные силы и способность к созиданию, сам по себе плодовит и плодоносен.

Итак, совершенно очевидно отождествление бога с природой, слияние понятия бога с понятием природы. "По-гречески его (бога. - С. А.) вполне можно назвать Пан, ибо он - наше Все: все, что мы с тобой представляем, чем мы живем", - писал Рабле (рассказ Пантагрюэля о смерти великого Пана).

Рабле не создал философии пантеизма или атеизма, но он внушал мыслящим читателям глубокое сомнение в догматах христианской религии и вообще в идее какой бы то ни было религии. Иначе говоря, он создал философию сомнения в идее божества. Справедливо писал Бальзак: "Наш дорогой Рабле выразил эту философию изречением... "Быть может", откуда Монтень взял свое "Почем я знаю?".

* * *

Читая Рабле, невольно замечаешь, что наибольшее число насмешек, сатирических выпадов, уничижительных, обличительных эпитетов выпадает на долю церковников. Автор не забывает их ни на минуту, они у него постоянно под прицелом. Но после них идут судьи, адвокаты, прокуроры, чиновники суда, ябедники, сутяжники. Каких только уморительных сцен не рисует автор, чтобы потешить читателя беспросветной глупостью судей, каких мрачно-убийственных аллегорий не придумывает, чтобы начисто отбить у нас охоту иметь дело с означенным сословием.

Мы на острове Пушистых котов, это и есть аллегорическое изображение царства Суда. "Пушистые коты - животные преотвратительные и преужасные".