Франсуа Рабле и его роман

И эта сила, это физическое и нравственное здоровье героев книги мощным потоком переливается в наши тела и души. Мы тоже становимся сильными и крепкими. Аристотель когда-то подметил, что в смешном есть частичка уродства. Уродливое может пугать, если оно становится вровень с нами и угрожает нам. Если же мы чувствуем свое превосходство над уродством, мы смеемся над ним. Мы смеемся над монахами, над схоластами-сорбонниками, над королями типа Пикрохола и Анарха, над дворянами, каким-нибудь герцогом де Карапуз или герцогом де Парша, - потому что они уродливы и жалки. Мы смеемся, потому что мы сильнее их. Писатель внушил своему читателю сознание превосходства над темными силами, между тем как реально эти силы были не так уж ничтожны в его времена. Рабле называет монахов "бичами веселья". Это очень знаменательно. Сама философия христианства отвергает земную радость и, следовательно, смех. Откройте Библию, и вы найдете там изречение Экклезиаста: "О смехе сказал я: "глупость!"

Потому сам смех Рабле есть элемент его жизненной философии. Здесь мы должны поговорить о слове "пантагрюэлизм". Для понимания нравственного кредо писателя оно абсолютно необходимо. Рабле вкладывает в него огромный смысл.

Уже в ХVI веке установился во Франции термин "пантагрюэлизм". Книги Рабле стали называть "пантагрюэлистическими историями". В XXXIV главе Второй книги писатель так определяет значение этого термина: "Жить в мире, в радости, в добром здравии, пить да гулять". В прологе к Четвертой книге Рабле уже даст философское толкование: "Это глубокая и несокрушимая жизнерадостность, перед которой все преходящее бессильно". Что же имеет в виду Рабле под "преходящим"? Все враждебное природе и человеку и потому обреченное, в силу своей никчемности, на исчезновение с лица земли. Сознание временности и случайности дурного в человеческом обществе делало Рабле оптимистом. Красота и Гармония, порожденные природой, будут жить вечно, пакостные дети Антифизиса погибнут. Рабле избегал прямых столкновений с богословами. В 1542 году, в пору свирепствующей реакции, переиздавая первые книги своего романа, он многое зашифровал, смягчил или вовсе удалил из текста. Так, фраза Панурга: "Разве Иисус Христос не повис в воздухе?" - была им опущена. Но книга его оставалась такой же веселой и бодрой, вселяющей веру в человеческие силы. С философским спокойствием он относился к жизненным неудачам, неизбежным печалям. Его последние слова, как гласит легенда, были полны "веселости духа": "Опустите занавес, фарс окончен!"

Художественное средство, к которому прибег он, создавая свое произведение, было "драгоценное искусство смеяться над врагами", как пишет Анатоль Франс, смеяться "без ненависти и гнева", ибо презрение исключает и ненависть и гнев.

Понятие пантагрюэлизма для Рабле очень объемно. Это его личное философское и нравственное кредо.

В начале Второй книги своего романа Рабле пускается в филологические изыскания для соответствующей интерпретации слова "Пантагрюэль". "Отец дал ему такое имя, ибо _панта_ по-гречески означает "все", а "грюэль" на языке агарян означат "жаждущий"... отец в пророческом озарении уже провидел тот день, когда его сын станет владыкою жаждущих".

Агарянами в средние века называли арабов. Слово же "Пантагрюэль" французского происхождения. Оно часто встречается в мистериях XV века, как имя демона, вызывающего у людей неутолимое чувство жажды.

Что это за жажда, которую испытывает Пантагрюэль, а также все те, кто соприкасается с ним, да и сам автор, который не раз сообщит о себе: "Я по натуре своей подвержен жажде"?

В шутовском балагурстве повествования слово "жажда" идет в соседстве с вином и веселой попойкой ("пить да гулять"). Путешественники сдут к оракулу Божественной Бутылки, находят Бутылку, и последнее пророчество ее "Тринк" Пей! - как бы завершает общую картину, давшую поэту Ронеару основание изобразить писателя веселым пьянчугой. Но это все - шутовство, за которым скрывается философия жизни. Меньше всего Рабле, конечно, думал о вине и попойках. Это ради смеха. Поймут в буквальном смысле, ну что ж, тем хуже для простаков. Но найдутся среди читателей такие, которые догадаются, к чему клонит автор, о какой "жажде" он говорит. Вот для этих-то читателей, проницательных и догадливых, и старается автор, они и есть его настоящие читатели.

Под буффонной аллегорией оракула Божественной Бутылки скрывается призыв пить из светлого источника знаний, пить мудрость жизни. Не случайно Стендаль говорил: "Каждый философ заново открывал знаменитый завет Рабле, заключенный в глубине его Божественной Бутылки".

Слово "жажда" приобретает, как видим, глубокий смысл. Жажда - вечное искание истины, вечная неуспокоенность, пытливая энергия человеческого ума. "Философы ваши ропщут, что все уже описано древними, а им-де нечего теперь открывать, но это явное заблуждение", - пишет Рабле. И далее: "Философы поймут, что все их знания, равно как и знания их предшественников, составляют лишь ничтожнейшую часть того, что есть и чего еще не знают".