Франсуа Вийон

Несколько тысяч клириков, не определивших своего духовного призвания (большинство, не слишком мучаясь сомнениями, возвращалось к мирской жизни), — для города со стотысячным населением не очень много. Однако, когда они были на виду, впечатление создавалось совсем иное. В обществе, которое сформировалось из коренных парижан и чужаков, живших раньше в бассейне Сены, университет усиливал смешение населения, а не только расширял горизонты знаний.

Собственный университет постепенно стал символом престижа сильной власти, предметом гордости местной знати. А это значит, что к середине XV века парижский университет утратил прежнее влияние. Сообразно с новыми веяниями каждый шел учиться в свой университет. Получалось, что тот из властителей, кто не имел учебных заведений, как бы отдавал другим на откуп право формировать необходимую ему элиту и вдобавок лишал своих подданных значительного источника доходов, каковым являлось выделение университетам определенной доли церковного бюджета. Иметь свой университет было столь же важно, как иметь свое судопроизводство, свой монетный двор, свое налогообложение. Количество университетов все росло. И студенты, уже не покидая отчий дом, шли учиться в близлежащие заведения.

Те из них, кто направлялся на учебу в университеты, учрежденные в Доле и Лёвене герцогом Бургундии Филиппом Добрым, то есть студенты из восточных и северных областей, в прежние времена традиционно пополнили бы ряды слушателей Сорбонны. Жестокий удар нанесли парижскому набору возникшие из-за раздела Франции на две части университет в Пуатье, основанный Карлом VII, и университет в Кане, основанный Бедфордом. Давнее соперничество Тулузы и Парижа, равно как и традиционная независимость Монпелье, всегда сдерживали поток южан, желавших учиться на севере, а образование таких институтов, как тулузский парламент и счетная палата в Монпелье, стало еще одним фактором сдерживания для тех, кто, получив образование в южных университетах, стремился занять высокие посты в парижской юриспруденции и администрации. С той поры каждый делал карьеру у себя дома.

Таким образом, в школах на улице Фуар и Кло-Брюно оставалась и обновлялась все та же нестабильная масса студентов, прибывших с «французского» Севера: из Артуа, Пикардии, французской Фландрии, а также из ориентирующейся на Руан и Лизьё Нормандии, которая отказывалась признавать влияние Кана. Попадались там и выходцы из Тура, Берри, Ле-Мана: радиус притяжения университета все же по своим размерам превосходил радиус притяжения Гревской площади. Были там и представители западной Бургундии, северной Аквитании. Несколько голландцев, шотландцев, чужаков с Рейна поддерживали иллюзию, что Сорбонна, как и во времена, когда в ней преподавали Фома Аквинский и Сигер Брабантский, по-прежнему остается международным научным центром. В основном же школяры, подобно торговцам и ремесленникам, тоже оказывались выходцами из Понтуаза, Жуаньи, Шартра, Суассона. Либо Парижа, как, например, Франсуа де Монкорбье…

Когда летом 1452 года он получил степень магистра свободных искусств, открывавшую перед ним двери так называемых высших факультетов: богословского, юридического либо медицинского, то оказалось, что хотя титул «магистр» и производит некоторое впечатление, но сам по себе еще не кормит, а также что в своем выпуске он был единственным парижанином, правда не потомственным. Географический диапазон выпуска, получившего диплом вместе с ним, — двенадцать человек, вписанных в регистрационную ведомость под рубрикой «французская нация», где фигурирует, естественно, и он, — охватывал города Туль, Лангр, Тур, Сен-Поль-де-Леон, Орлеан. Другие были вписаны в графу «пикардийская нация», «нормандская нация». Фигурировала также и «немецкая» нация, ранее названная «английской», причем под такой рубрикой регистрировались бакалавры и лиценциаты из Трира, Кёльна, Утрехта, Абердина, Глазго, Сент-Андруса и даже финского города Турку.

Так что Париж — это было что-то такое, что находилось в постоянном движении, и едиными парижские граждане выглядели только в дни собраний в «Доме с колоннами», то есть в замыкавшей с восточной стороны Гревскую площадь ратуше, где обсуждались городские проблемы, решались вопросы найма рабочей силы и где складировались только что сгруженные бочки, перед тем как отправить их на следующий день на продажу.