Французские дети едят всё

И тогда я наконец призналась себе, что мечтаю вернуться в Ванкувер. Наш переезд во Францию оказался интересным, но, увы, неудачным экспериментом – по крайней мере для меня. Был конец июня, и я готова была ехать домой. Однако возникла проблема: никто не разделял моего желания. Девочки уже перестали считать Ванкувер своим домом и вполне освоились во Франции. У них появились хорошие друзья. Они так бегло говорили по-французски, что со стороны никто бы не сказал, что они наполовину канадки. У каждой даже был непременный для французских детей «amoureux» (переводится как «возлюбленный», но применительно к детям означает просто «друг» или «подружка»). Поначалу меня шокировало, что французы поощряют эти отношения – платоническую детскую игру во взрослую любовь. Часто можно было услышать, как они спрашивают: «C’est qui ton amoureux?» («Кто твой возлюбленный?»), слегка подразнивая детей. Но постепенно я привыкла – как привыкла ко многим вещам. Теперь, придя в детский сад я уже не удивлялась, глядя, как малыш Хуго обнимает Клер или Пьер стоит на коленях перед Софи и целует ей ноги, а та хохочет.

Но этих невидимых уз, которые начали связывать моих детей с Францией, не было у меня. Мне хотелось домой. Нет, я уже решила, что мы едем домой! Проблема была в том, что Филипп, который изначально противился нашему переезду, осознал, как недоставало ему родного языка, друзей, родителей. Начал даже поговаривать о том, чтобы купить дом в деревне. Мы поменялись ролями.

Однажды вечером я решилась заговорить на эту тему. Девочек уложили рано – Джо пришел побыть с ними. Мы с Филиппом спустились к морю. Ветер утих, как обычно перед заходом солнца. Был отлив, белый гладкий песчаный берег простирался почти на милю.

– Я хочу домой. В смысле, в Ванкувер, – сказала я, и сама удивилась: эти слова застряли у меня комом в горле. Я почувствовала себя виноватой, и это мягко сказано. Меня охватывала паника, стоило мне подумать, как отреагируют на это родственники Филиппа и наши девочки.

– Я знаю, – ответил он, глядя на песок. Остановился, поднял и положил в карман ракушку. В коллекции Софи их был уже миллион.

– Прости, – я начала извиняться, но осеклась. В кои-то веки не могла найти подходящих слов.

Филипп повернулся и пошел к дому. Я за ним.

– Пойдем к воде, – предложила я.

– Нет, – ответил он, не останавливаясь. – Ты знала, что я не хотел переезжать, и знаешь, что теперь не смогу быть счастлив в Ванкувере.

Мне стало нехорошо. Я бежала за ним.

– Мы же договорились, что едем сюда всего на год, – бормотала я ему в спину.

– Девочкам здесь нравится, – твердил он, – нельзя вот так ставить на них эксперименты! Таскать туда-сюда по каждому твоему капризу.

– Это был не каприз, – оправдывалась я. – Но я не смогу тут жить. Мне никогда не стать здесь своей! И ты знаешь, что во Франции мы не найдем работу. А в Ванкувере никто не будет вечно держать за нами места.

Он ничего не ответил, медленно повернулся и долго глядел себе под ноги.

– Ладно, – наконец сказал он, – я тоже скучал по горам. И по бейглам с мягким сыром.

* * *

Мы не сразу сообщили новость родным. Родители Филиппа расстроились, но не слишком удивились, – они же предупреждали, что нам трудно будет прижиться в деревне. Пьер, «возлюбленный» Софи, горевал. Сандрин с Эриком обрадовались приглашению навестить нас в Ванкувере. Новость быстро разнеслась по деревне. Местные жители стали заходить в гости, останавливали меня на рынке, чтобы пожелать удачи. Я была удивлена и трон у та.

Труднее всего было Софи. Она почти забыла Ванкувер и была очень довольна новой жизнью. Они с Мари построили свой уютный мирок, как свойственно детям, когда у них появляется первый лучший друг, «родственная душа». Я знала, что прощание разобьет ей сердце.

А вот Клер спокойно восприняла новость. Отчасти потому, что не понимала толком, что происходит, – единственной реакцией с ее стороны было волнение из-за предстоящего перелета. Ее веселость и свойственная маленьким детям самодостаточность поддерживали всех нас, когда мы собирали вещи. За время, проведенное во Франции, вещей накопилось не так уж много. Кое-что мы раздали, а то, что осталось, уместилось в четыре чемодана.