Французский поцелуй

— Когда мы были маленькими, мы оба обожали всякие головоломки. Любимый занятием Терри была игра под названием «Лабиринт». Он ее особенно любил, наверно, потому, что ему всегда удавалось надрать меня, когда мы с ним в нее играли. Я, со своей стороны, предпочитал головоломки типа криптограмм, требующие большего интеллектуального напряжения. Я ему, бывало, писал записки разными кодами. Он всегда ужасно психовал, когда ему удавалось их прочесть.

Каскад падающей воды, теперь частично в тени, принял загадочный, даже зловещий вид, как будто он содержал предостережение. Хотелось заглянуть в его самые глубины, и невозможность сделать это создавала тревожное чувство, чувство опасности.

— Значит, открытка эта, — высказала предположение Сутан, — тоже головоломка. Крис кивнул. — Своего рода, да.

— Если это так, то в открытке должен быть намек на то, где в Турет-сюр-Луп он спрятал Преддверие Ночи. Но я не вижу никаких намеков.

— Естественно, — сказал Крис, внимательно разглядывая обе стороны открытки. — Потому что, если бы ты увидела, то и другие тоже, а Терри не хотел рисковать. — На картинке не было никаких значков, в тексте записки не было лишних точек и черточек на буквах.

— И остается вопрос, что он собирался написать в постскриптуме, — заметила Сутан.

Крис посмотрел на буквы Р. S., улыбнулся и кивнул.

— Вот именно. Есть здесь магазин игрушек?

— Да. По-моему, надо идти вниз.

Она бросила на него недоумевающий взгляд и повела налево, а потом еще раз налево. По дороге она поглядывала на витрины, но не потому, что ее интересовали выставленные там товары. Внезапно улица вновь пошла вверх. На левой стороне Крис увидал магазинчик детской одежды и игрушек. Они вошли.

— Bonjour.

Продавщица была круглолицей, пышнотелой женщиной лет пятидесяти. Она улыбалась им из-за прилавка.

— Bonjour, madame, — поздоровался Крис. Очень внимательно он начал изучать полки, на которых были разложены крохотные рубашонки, брючки, курточки, мягкие игрушки, куклы с фарфоровыми лицами. Сутан, время от времени поглядывающая через плечо на открытую дверь, поинтересовалась:

— Чего ты ищешь?

— Сам не знаю, — ответил он. — Но что бы это ни было, его здесь нет.

Когда они снова оказались на узкой улочке, он пояснил:

— В старые годы, когда слова делились на приличные и неприличные, и последние, будучи запрещенными, были особенно интересными для нас, я придумал сокращение для одного из них, которое меня особенно волновало. И я пользовался им, когда предки были рядом, и только один Терри знал, что оно означает. Я говорил Р. S. вместо слова «pussy».

— Значит, Р. S. на открытке означает вовсе не «постскриптум»?

Они двинулись потихоньку дальше.

— Нет.

— Тогда что же оно означает?

Крис засмеялся.

— Это американский сленг[18]. — И он объяснил ей значение этого слова.

Недоумение Сутан еще более усилилось.

— И все-таки я совсем не вижу связи между этим словом и тем, где Терри мог спрятать кинжал.

— Как бы там ни было, — сказал Крис, — но, зная Терри, можно предположить, что это своего рода юмор. — Он с удивлением обнаружил, что, поняв значение этой почтовой открытки и занявшись поисками талисмана, в который он не верил, он почувствовал себя ближе к брату, чем тогда, когда он был жив. Это и обрадовало, и опечалило его. Обрадовало, потому что, значит, братские чувства не совсем атрофировались в нем, опечалило, потому что это не случилось при жизни Терри.

Приятно было, что все это предназначалось только для него. Терри оставил свое дело в его руки, как бы говоря, что Крис был единственным человеком, которому он мог доверить продолжение того, что он начал.

Но что это за дело? Крис чувствовал все усиливающееся опасение по мере того, как он приближался к разгадке Терриной криптограммы и к обладанию Преддверием Ночи. Неужели Сутан была права, и Терри действительно был связан с торговлей наркотиками? Но зачем это ему? Ради денег? Но ведь Крис знал, что Терри никогда особенно не интересовался деньгами. Иначе он бы не откалывался от отца, а влился в его бизнес, сулящий многомиллионные барыши.

Что еще, кроме денег, мог дать контроль над переправкой опиума с Востока на Запад? Если верить Сутан, — и власть. Но зачем человеку, стремящемуся к власти над другими, идти добровольцем на войну, убивать и рисковать возможностью быть самому убитым или поколоченным?

И тут вспомнились слова Маркуса Гейбла насчет войны: «Все это упиралось в вопрос о власти над другими. Те, кто понял истинную природу войны, воспользовались своим пониманием и выжили. Остальные, так или иначе, погибли».

Терри выжил. И даже более того, преуспел. Мог Вьетнам расшатать его моральные устои так, как он развратил Маркуса Гейбла? Могло его тлетворное дыхание выжечь в нем чувство чести и человеческого достоинства?