Фристайл. Сборник повестей

Марина не сразу вспомнила летнюю встречу с какими-то неприятными людьми в доме Старухи. Она о них давным-давно забыла, но у тех, видимо, память была крепкая.

Она с сожалением посмотрела на Кольку.

— А ты какое отношение к ним имеешь?

Он смутился, не зная, что ответить.

— Да так… они мне помогают. Я — им.

— И чем же они тебе помогают?

— У меня комната жуткая. И ту еле-еле получил. — Он назвал адрес. — Они обещали её на однокомнатную квартиру поменять.

За последнее время Марина почти разучилась свистеть, но тут свистнула неожиданно звонко.

— И ты поверил?!

— Ну, не просто так, конечно. Если я им помогать буду…

— Помогать морду кому-нибудь бить? Как мне?

— Это в первый раз. Я им на даче помогаю. Зимой вместо сторожа там живу. И с машиной — помыть там или ещё чего…

— Ну, и дурак ты, Колька! Никогда прежде тебя дураком не считала. А вот теперь — точно вижу, что дурак. На нормальную работу не устроился?

— Нет. Не хочу жить по графику: точно приди, точно уйди… Устал ещё в детдоме жить по команде.

— А учиться? Пошёл бы на курсы какие-нибудь. Профессию бы получил.

— А кто мне эти курсы оплачивать будет? Я еле наскребаю денег, чтобы свою берлогу оплачивать. Вот эти риелторы и помогают.

— Я, между прочим, и работаю, и учусь. Вот ещё за Еленой Ивановной ухаживаю. За старушкой, у которой живу. Думаешь, мне легко? Оставят тебя с носом эти риелторы А ты что… и вправду, хотел меня покалечить?

— Да ты чё?! — Возмутился Колька. — Я чё — ненормальный? Я тебя стукнул и уже дунуть хотел, как ты меня прихватила.

Марина вдруг спохватилась.

— Подожди-ка… Скажи мне ещё раз твой адрес…

Колька повторил.

Марина опять свистнула.

— Знаю я эту комнату. Её сначала мне давали, только я отказалась. Соседи там алконавты жуткие. Ты с ними не пьёшь, случайно?

— Это на какие шиши? Жить с ними тошно, конечно. Но они мне не друзья.

— Сходи в наш храм.

— А чё я там забыл?

— Поговори с отцом Михаилом. Это настоятель. Главный священник, значит. Да ты его знаешь. Он к нам в детдом часто приходил.

— А, помню. Мне Ольга Сергеевна, ну, директриса наша, говорила, что он меня крестил маленького, когда меня в детдом определили.

— Ты с ним поговори. Он очень умный батюшка и добрый. Это он меня к Елене Ивановне пристроил и тебе поможет, я уверена. Я бы с тобой пошла, только у меня времени совсем нет.

— Ладно. Схожу как-нибудь.

— Не «как-нибудь», а завтра же и сходи.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Ну, сказал же — схожу.

Они ещё поговорили несколько минут, обменялись телефонами, и Колька клятвенно пообещал звонить и не пропадать. Уже прощаясь, задержал Марину за рукав.

— Слушай… А ты это… Где научилась этим приёмчикам?

Она засмеялась.

— Каким это?

— Каким, каким… Тем самым. Меня чуть инвалидом не сделала, и нос об стену разбила… До сих пор капает.

Он пожулькал в руках окровавленный платок, не зная, отдавать его или нет.

— Оставь себе, — отмахнулась Марина. — Мне твоя кровь не нужна. А приёмчикам этим нас Владислав Семёнов научил, тренер по самбо. Он женскую сборную России тренирует. В нашем городе у них сбор был. Ну, помнишь, он одно время к нам в детский дом часто приходил. Мужик такой классный! Неужели забыл?

— Слышал от пацанов. Я тогда с пневмонией в больнице лежал, сам его не видел.

— Ну, так вот… Он пришёл, отобрал нескольких старших девчонок: меня, Наташку Свердлову, Майку Найдёнову и ещё кого-то, не помню… Ну, и кое-чему нас за несколько тренировок и научил. Не для соревнований, конечно, а так… Для самообороны. Помогает, как видишь.

— Помогает, — шмыгнул носом Колька.

— Ну, пока.

— Пока.

Марина задерживалась. В комнате быстро темнело. Старуха протянула руку, не сразу нащупала выключатель над своей постелью. Яркий свет бра на мгновение ослепил её. Сильная слабость не давала оторвать голову от подушки. Она чувствовала, что силы из её слабеющего тела уходят вместе с каждым минувшим днём. Просыпаясь утром, она чувствовала себя за одну ночь постаревшей на целый год. Ещё пару лет назад она была достаточно бодрой, смотрела телевизор, читала книги из своей большой библиотеки, разгадывала ребусы и кроссворды, которые ей приносили редкие посетители. Но теперь читать она больше не могла — с первых страниц начинала болеть голова; всё реже она брала в руки свои любимые кроссворды. Часто не хватало сил пересесть в инвалидное кресло, иногда приступы слабости не давали ей даже опустить ноги с кровати. «Ночная ваза» теперь стояла на табурете рядом с кроватью — самостоятельно посещать туалет Старуха уже не могла. Все дорогие и любимые люди давно оставили её в этом мире одну. Она всех пережила — и Петю, и маму, и всех своих ровесников. Как там у Анны Ахматовой: «И нет уже свидетелей событий, и не с кем плакать, не с кем вспоминать». Даже голуби давно перестали прилетать. Она уже не в силах была кормить их, а Марина редко бывала дома днём, да и не слишком жаловала этих нечистоплотных жадных птиц. Зато она повесила на окне кормушку для синиц и никогда не забывала подсыпать им семечек. Старуха невольно улыбалась, наблюдая за этими весёлыми птичками, которые прилетая, словно здороваясь с ней, с любопытством заглядывали комнату.