Габриэль-сатаноборец. Хроника времени папы Льва XIII

Наступило долгое молчание. Епископ уже готовился завершить беседу категорическим приказанием прекратить всякие отношения с Пажесом. Но патер явно не собирался уходить. К своему удивлению, епископ вдруг увидел в его глазах затаенную ехидную радость. Вызванный для разноса и, может быть, для изгнания из церкви, рядовой священник осмеливается держаться независимо и даже, пожалуй, нагло… И вот он подозрительно смиренно заговорил:

— Ваше высокопреосвященство, я черпал свои надежды на успех в психологическом расчете. Таксиль, то бишь Пажес, представился мне субъектом ярко выраженного сангвинического темперамента, страстным и легко увлекающимся. Такие люди без оглядки бросаются из крайности в крайность и, совершив полный поворот вокруг самих себя, начинают с пылким энтузиазмом сжигать то, чему поклонялись, и поклоняться тому, что совсем недавно сжигали. Мои многочасовые споры с Пажесом показали мне, что он начинает колебаться в своих прежних антихристианских убеждениях.

— И далеко он зашел в этих колебаниях? — с иронией спросил епископ.

— Да, да, далеко, монсеньор!

Теперь уже голос кюре звучал твердо и торжествующе. Епископ стал с интересом приглядываться к своему собеседнику. А тот произнес медленно и торжественно:

— …Несколько дней тому назад мы провели за беседой и в спорах целую ночь. Оказалось, что господин Пажес окончательно разуверился в истинности материализма и атеизма, что он полностью признает великие истины христианства.

— Признает? Про себя и в беседе за бутылкой бургундского?

— Нет, монсеньор…

Мелькнула озорная мысль поправить — не бургундского, а мадеры, — но кюре сдержался:

— …Не про себя, а публично, в печати. Вот текст заявления, которое он передал мне с правом обнародовать его где угодно и любое количество раз.

Епископ пробежал глазами заявление и спросил:

— Подпись его? Не откажется он потом, не скажет, что подпись подделана?

Кюре опешил и озадаченно молчал. Епископ властно приказывал:

— Не вздумайте сами передавать это письмо куда бы то ни было. Пусть этот проходимец разносит или рассылает по редакциям газет свое отречение от дьявола. Пусть выступает с публичными речами, пусть пишет книги столь же бойким, надо отдать ему должное, пером, каким он писал свои пасквили против бога! Передайте ему это. А вы, Бергонье, не упускаете из виду возможность того, что он просто водит вас за нос? Вспомните наставление: будьте просты, как голуби, но и мудры, как змеи! И не забывайте: вас ждут награды от пресвятой церкви, вас ждет ее милость и благодарность, если дело развернется к вящей славе божией, но плохо будет, если вы окажетесь в руках этого человека орудием, с помощью которого он замышляет какие-нибудь козни против церкви…

Через несколько дней газетчики оглашали улицы Парижа интригующими выкриками: «Атеист Таксиль раскаялся и обратился к христианству», «Безбожник на коленях перед церковью», «Декларация бывшего атеиста». Газеты расхватывались; их выпускали дополнительными тиражами. Таксиль стал еще более известен, чем был тогда, когда публиковал свои антицерковные памфлеты.

Теперь Пажес пользовался мудрым и благочестивым руководством церкви в лице человека, уполномоченного на то самим епископом. Правда, иногда патер Бергонье вел себя немного странно: как-то иронически покашливал и неопределенно улыбался. Однажды Пажес не выдержал и прямо спросил:

— Отец мой, вы, кажется, иронизируете над объектами веры? А в самом деле, так ли уж твердо вы веруете?

И получил ответ:

— Сын мой, не так важно, во что веровать, как то, что делать.

— А говорить, а писать?

— Все это относится к делам…

Кюре, однако, не особенно заботился о руководстве делами своего подопечного, он больше посмеивался и с интересом выжидал, что тот будет предпринимать.

А темным зимним утром экономка Тереза, войдя в спальню своего повелителя с обычной чашкой кофе, увидела, что тот сидит в своем любимом вольтеровском кресле в какой-то неестественной позе. Оказалось, что он мертв. На иссохших от старости губах застыла грустно-ироническая усмешка. Том Вольтера, лежавший на столе, был раскрыт, как установили пришедшие клирики, на чрезвычайно богохульном месте. Это, конечно, не помешало тому, что церковь с большим почетом хоронила своего верного сына и деятеля.

Вскоре Пажес обрел несравненно более авторитетное и высокопоставленное духовное руководство. Его пригласил к себе сам папский нунций в Париже ди Ренци. Принял он его в присутствии епископа Граши.

4

…Нунций был в высочайшей степени обходителен и любезен. Рядом с сурово насупившимся епископом он выглядел воплощением доброты и благожелательности. Пажес долго и подробно рассказывал о тернистом пути своих заблуждений и духовных поисков, о своем окончательном прозрении, о готовности всеми слабыми силами своими служить Христу и его церкви. Потом заговорил монсеньор нунций, и голос его постепенно наливался металлом, а маленькие черные глазки становились пронизывающими и даже угрожающими.