Газета Завтра 207 (46 1997)

Н. Г. В прошлом году был принят закон о поддержке отечественной кинематографии. Он был принят в трех чтениях, очень быстро. Практически единогласно. Большинство было ошеломляющее, мы как бы заранее преодолевали вето президента. Правительство, как мне кажется, в лице Черномырдина сознавало те обязательства, которые накладывались на него. Но сейчас Виктор Степанович идет на поводу у Чубайса. Чего стоит один секвестр. Мне Анатолий Борисович кажется умным, очень расчетливым и очень нерусским человеком. Человеком, преследующим интересы западных стран. Ельцин, конечно, всегда на его стороне. Черномырдина держат, как клапан, выпускающий ностальгические пары воспоминаний о великом прошлом…

Так вот, мы приняли закон о поддержке отечественного кино. Правительство дало нам согласие, а в результате закон совершенно не действует. Закон попран, он оставлен правительством в забвении. Киностудия “Мосфильм”, когда-то крупнейшая в Европе, с пятью тысячами опытнейших профессионалов кино пошла “под нож”.

Беда в том, что, принимая законы, мы не властны воздействовать на исполнительную власть. Такова конституция.

В. Б. Тот же закон о культурных ценностях, который был принят и вами, и Советом Федерации, Ельцин, нарушая даже свою Конституцию, не подписал. Что нужно для того, чтобы этот закон заработал? Смещение Ельцина?

Н. Г. Все-таки похоже, что депутаты Думы - не более, чем куклы. Да и в самой Думе тенденция соглашательства доминирует. Говорю как свидетель…

Что касается закона о культурных ценностях, то могу сказать, что будет делать Дума. Она сделает то, что должен был сделать президент. Дума и Совет Федерации преодолели его вето, он обязан был подать в Конституционный суд. Он этого не сделал, поступил вопреки Конституции. Так же, как четыре года назад стрельнул в Парламент, убил сотни русских людей, какая разница! В Чечне убил сотни тысяч, ну и что? Главное - он у власти. Президент, к несчастью, на примере этого закона о культурных ценностях продемонстрировал абсолютно антирусскую, пронемецкую позицию. Он пошел против народа. Против его памяти. Он просто сплясал чечетку на гробах двадцати семи миллионов погибших соотечественников. Такого бы не позволил себе ни один президент в демократической стране. Германия по закону обязана была компенсировать наши потери. Германия эту компенсацию признала. Признала меры по изъятию имущества “необратимыми”. Это записано в международных договорах.

Президент попрал международное законодательство, а заодно и память тех, на гробах которых он так лихо дирижировал при уходе советских войск из Германии. Это последовательная политика президента.

В. Б. Но вместе с Ельциным ее проводит и его “культурное окружение”. Ельцина поддерживал покойный Окуджава, за него - Виктор Астафьев. Почему крупные мастера искусств - вместе с разрушителем? А, скажем, былые антисоветчики нынче вновь в оппозиции к нынешнему режиму. Такими были покойные Синявский, Максимов, Авторханов, такими остаются здравствующие Солженицын, Зиновьев, Буковский…

Н. Г. Знаешь, когда-то я уважал Любимова, мне очень нравился “Матренин двор” Солженицына. Я считал, что нюансировка Ростроповича в семидесятые годы была непосильна никому другому из виолончелистов. Все эти выдающиеся по тем временам литераторы, музыканты, режиссеры, помимо профессии, зарабатывали еще и на инакомыслии, противостоянии Советской власти. Нет, они не стремились к власти, но они хотели, чтобы им платили по совместительству. Сейчас инакомыслие неоплачиваемо. Какой смысл? Нет сверхдержавы. Она уничтожена. Нынешняя российская власть весьма удобна нашим противникам, поскольку властвует под диктовку. Стоит ли противнику нести расходы на противостояние такой власти?

Сейчас, будь в оппозиции Гегель, Монтень, Сенека и Талейран вместе взятые, они были бы не востребованы, нет былого колосса. Нет Советского Союза. Дело сделано.

Разумеется, есть нюансы. Отец того же, скажем, Окуджавы был расстрелян, мать отсидела 19 лет. Мой отец ушел на фронт добровольцем 23 июня 1941 года, имея пять душ детей, и погиб. У каждого из нас свои корни, каждый действует соответственно своей жизненной ретроспективе..

В. Б. Теперь вернемся к твоему театру. Каковы планы?

Н. Г. Я бы хотел в нем просто работать. Просто работать над спектаклями. Для меня главное - реализация замысла. Хочу поставить Виктора Гюго. После этого - “Ревизора” Гоголя. Потом - спектакль о Пушкине. О большем я и не думаю. Поэтому о какой-то системе или о каком-то направлении в театре я и говорить, и думать не хочу.

Главное, чтобы люди хорошо реализовали себя в профессии. Желательно - талантливые люди. Но у меня нет финансов для реализации замыслов. Хожу с шапкой по кругу: “Дайте двести миллионов, и я сделаю спектакль по роману Гюго”. Я даже не рискую обратиться к Зюганову, хотя этот спектакль мог бы быть в копилке компартии.