Газета Завтра 210 (49 1997)

А если говорить о творческом потенциале, то посмотрите на наших гениев в самолетостроении, артиллерии, космической промышленности, механике и астрономии, вспомните Шолохова, Свиридова, Корина - вот он, гений русского народа, взращенный традиционным обществом, традицией и нравственностью. Здесь присутствующие писатели и те, кто не смог приехать,- это тоже манифестация национальной, народной гениальности с сибирским размахом, глубиной, неповторимостью.

Здесь упомянуты рабочие и крестьяне, но в традиционном обществе в понятие народ входят и привилегированные сословия, если они осознают свою ответственность за малых сих и за государство. В народ входит и высшая знать (высшее политическое руководство) и государь (царь-батюшка) или генсек, если они отождествляют свою судьбу и свое будущее с судьбой и будущим страны и народа. Возрастает мера ответственности, но сам уклад традиционного общества, как большой семьи, естественно предполагает включение всей социальной иерархии в систему народной жизни. И когда такое иерархическое единение органично, тогда народ становится подлинным творцом истории, государство несокрушимо, а национальный гений создает произведения всемирно-исторического значения.

И мы в России еще не потеряли надежду. Еще всеобщее разложение не затронуло и не поколебало у части населения чувства праведности труда, и даже охлос нет-нет, да и вспоминает о том, что он когда-то трудился, был честным и достоинством не торговал. И семья еще не рассыпалась в прах, еще сохраняется во всех сословиях память о кровной связи людей. И Православие продолжает, как и всегда, быть нашей духовной твердыней. Остается малое - власть должна быть национальной, а государство формой бытия национальной целостности. Предпосылки для возрождения, следовательно, имеются, и именно поэтому они так страшат мировое демократическое сообщество.

С охлосом можно расправиться, демос управляем, народ непобедим.

Эдуард ВОЛОДИН

pic

Когда-то Юрий Бондарев сказал знаменитую фразу: “Самолет взлетел, но никто не знает, куда он сядет”. Приходится констатировать, что самолет катастройки падает всем нам на головы.

ТЕРНОВЫЙ ВЕНЕЦ

Станислав Куняев

Ежели поэты врут,

больше жить не можно.

Я. СМЕЛЯКОВ

РОВНО ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА тому назад, 27 ноября 1972 года, умер поэт, до последнего вздоха преданный эпохе социализма, истово верующий в ее историческое величие, никогда ни на йоту не сомневавшийся в ее правоте…

Звали его Ярослав Васильевич Смеляков. Нет, он был не прост, этот белорус, впервые арестованный “за моральное разложение” в конце 1934 года. Тогда при обыске в его квартире была найдена книга Гитлера “Моя борьба”. А потом - финский плен, а после вызволения из плена подневольная работа на тульских шахтах, а в 1951 году еще один арест и еще три года лагерной жизни в Инте. Но ему повезло больше, нежели его друзьям - Борису Корнилову и Павлу Васильеву: где они похоронены - не знает никто. Вроде бы проклинать должен был поэт это время, но вспоминаю, как его жена Татьяна Стрешнева на смеляковской даче в Переделкине незадолго до смерти поэта с ужасом и восторгом рассказывала мне:

- Я иногда слышу, как он во сне бредит, разговаривает. Так вы не поверите: однажды прислушалась и поняла, что он с кем-то все спорит, все советскую власть отстаивает!

Впрочем, я это понял гораздо раньше, когда прочитал его некогда знаменитые и крамольные для нынешнего времени стихи 1947 года:

Я строил окопы и доты,

железо и камень тесал,

и сам я от этой работы

железным и каменным стал.

Я стал не большим, а огромным -

попробуй тягаться со мной!

Как Башни Терпения, домны

стоят за моею спиной.

Стихи не о выполнении каких-то хозяйственных планов, не о достижении успехов в личной судьбе, это - о строительстве небывалой в истории человечества цивилизации.

Конечно, Смеляков понимал, что ее созидание требует непомерных жертв, и главный вопрос, мучивший его всю жизнь, был таков: что определяло эти жертвы - принуждение или добрая воля? Если принуждение - то великая цивилизация строится на песке, и рано или поздно ее домны и Башни Терпения пошатнутся. Если жертвы добровольны и над ними мерцает венчик священного, религиозного, в полном смысле слова, пламени, тогда они ни за что не канут в небытие и забвение…

Сносились мужские ботинки,

армейское вышло белье,

но красное пламя косынки

всегда освещало ее.

Любила она, как отвагу,

как средство от всех неудач,

кусочек октябрьского флага -

осеннего вихря кумач.

В нем было бессмертное что-то:

останется угол платка,

как красный колпак санкюлота

и черный венок моряка.

Когда в тишину кабинетов

ее увлекали дела -

сама революция это

по каменным лестницам шла.

………………………………………….

Такими на резких плакатах

печатались в наши года

прямые черты делегаток,

молчащие лица труда.

1940-е годы