Газета Завтра 242 (81 1998)

Получилось так, что мы одновременно получили назначения председателями комитетов. Лев Яковлевич - по обороне от фракции НДР, я - по безопасности от фракции коммунистов. И уже на второй день после назначения он зашел ко мне, что называется, по-соседски: кабинеты в одном крыле старого здания, на смежных этажах. Помню, дверь с шумом распахивается, заходит Рохлин, так его всего кажется сразу много, кабинет наполнился шумом, и тут говорит: “Брат мой, давай так договоримся, что будем все проблемы решать вместе. Ты знаешь, я тебя немножко знаю, я тебя отслеживал, мне твоя позиция нравится. Есть в тебе бескомпромиссность, есть в тебе бесшабашность, и, самое главное,- наши мысли совпадают: Россию надо защищать!” Это он еще не порвал с НДР: “Россию надо защищать!”. Я ответил так, что раз вы ко мне, Лев Яковлевич, с такими лозунгами, с такими принципами врываетесь, то вот вам моя рука и давайте работать вместе. хОтя вас я, в общем-то, плохо знаю, но знаю, что вы командовали в Чечне и были на передовой, и за спины солдат не прятались. Он говорит: “Ты знаешь, я законов никогда не писал и не знаю, что это такое”. Я отвечаю: “Проблема не в этом. У вас есть аппарат, и что нужно сделать - давайте делать вместе”. На том и решили. Вот такой была первая встреча, такое личное знакомство. Я могу сказать, он многое пытался сделать для пресловутой военной реформы, о которой много говорили, но никто ничего не делал, особенно Юшенков, предыдущий председатель комитета по обороне. А Рохлин с первых дней стал вносить предложения - пусть они коряво были оформлены, плохо отшлифованы в законодательном плане, но предложения шли, и предложения реальные. С Юшенковым все было иначе: бузотерство, и, по сути дела, одна хула наших вОоруженных сИл. Лев, наоборот, в критику не ударялся никогда: да, в армии сегодня плохо, но надо ее поднимать, надо восстанавливать - такая была позиция.

Я должен сказать, что в большую политику он действительно ворвался неожиданно - вот как ко мне в кабинет. Сразу о себе заявил как о человеке жестком, достаточно твердом, и, можно сказать, со своим собственным “я”. Если этого нет, то нет и политика, потому что тогда налицо приспособленец или простой исполнитель, который будет обслуживать другую личность. Ко Льву это совершенно не относилось. Вот это его собственное “я”, какая-то бескомпромиссность и прямота была не по душе многим лидерам. У Рохлина не было никакой дипломатии, это надо откровенно сказать. Он всегда пытался заставить собеседника или оппонента слушать себя. Не было опыта, политического опыта. Он не знал нравов политической элиты, не знал, что такое политические интриги.

Он ворвался, считая, что здесь - большое поле для его войны, а сегодня, будем так говорить, все политические ниши заняты. И ему, вольно или невольно, приходилось кого-то расталкивать, чтобы занять место на передовой. Это не было каким-то эгоизмом или властолюбием, а именно стремлением прорваться на передовую и там, как говорится, свой штаб построить, как в Чечне: вот здесь я на месте и отсюда буду руководить наступлением. Здесь ему пришлось, конечно, со многими столкнуться, конечно, и конфликты были. Его затирали в Комитете, пошли трения и с руководством, в том числе со спикером Госдумы. Геннадий Селезнев Рохлина вообще не понимал: “Вот есть регламент, вот эта позиция, и вот надо так оформить, так завернуть”.

Наверное, все это так, но у Рохлина не было времени на регламент, он его толком никогда и не знал, потому что главным считал одно - действие. Именно эти качества и выделяли Рохлина на фоне всех остальных. Надо сказать, что благодаря им он на передовую прорвался и на передовой погиб. Это был внутренне честный и порядочный человек,- человек, которому можно доверять, и в этом плане с ним легко было общаться. Личность была очень своеобразная, и своеобразие заключается в том, что Лев - человек из той, советской эпохи, в которой он достаточно натерпелся. И Афганистан был, и горел, и били, и стреляли, и унижали, если говорить по большому счету. И к правительственным наградам представляли, к самым высочайшим, а потом решения отменялись. Потом - Кавказ, Закавказье. Там, могу сказать, мы где-то и рядышком ходили, когда я оперативно-следственную группу возглавлял, а он командовал дивизией и прочими воинскими соединениями. Тоже - не сахар. Трагедия с сыном, который тяжело заболел. Потом - Чечня. Потом уже целая эпоха при новом правительстве. И опять - та же круговерть, та же война, те же мучения, те же страдания, те же неурядицы. Рохлин, может быть, больше, чем кто-либо ощущал вот эти неурядицы, трагедию нашего народа.