Газета Завтра 288 (23 1999)

Анатолий Ким – прекрасный товарищ. В это изнурительное, грозное и отвратительное время, когда культуру разрубили топором, и этот топор пришелся не просто на левых и правых, на патриотов и западников, на авангардистов и традиционалистов, этот топор пришелся на человеческие дружбы, на давние близкие отношения, на весь наш мир так называемых “сорокалетних”. Было время, когда мы – молодые, веселые, бесшабашные, бражные, влюбленные и непрерывно творящие, создающие книгу за книгой, – были вместе, дарили друг другу свои книги с восторженными автографами, поднимали заздравные чаши, любовались друг другом, когда кто-нибудь из нас появлялся с красивой женщиной или возвращался из дальнего путешествия с бронзовым от загара лицом… Почти все эти дружбы нынче рухнули. Сегодня бывшие “сорокалетние” либо исчезли вовсе, превратились в прах, в туман, либо разделились на несоединимые группировки, на ядра, которые отталкиваются друг от друга, как разные полюса магнита…

Анатолий Ким – один из немногих, который сохраняет наш синтез, союз тех лет. Толя действительно объединяющий, настолько широкий и настолько объемный, что он вмещает в себя всех нас, давно не разговаривающих друг с другом.

В день его шестидесятилетия, в день его юбилея я поздравляю его. Да, сегодня и его я вижу часто печальным, вижу его как бы застывшее, как бы остекленевшее в недоумении от нынешней действительности лицо, мудрые глаза, иногда он напоминает мне ликом таинственного печального Будду, сидящего в позе лотоса на нефритовом алтаре.

Я желаю ему в день юбилея бессмертия, желаю, чтобы в следующем его воплощении он превратился в бабочку, и, быть может, тогда я – верный своему тотемному зверю – бабочке, тоже обращусь в бабочку и мы вместе с Кимом полетим над восхитительными лугами Эдема.

Анатолий Ким БЛИЗНЕЦ (Глава из романа)

Перед всесильным натиском зеленого вируса никто не мог устоять — от великих царей арабских до темного таджикского крестьянина, который вынужден был, когда настали лихие времена, отбросить прочь свой кетмень и схватиться за автомат Калашникова. Вначале я был здоров, молод, жил в кишлаке, учился в школе и наблюдал со стороны, как постепенно зеленеет окружающее нас геополитическое пространство. Василий тоже был молод, учился в школе, потом в университете. По окончании которого работать нигде не стал и начал писать художественную прозу. А мне, в те же годы, стало ясно, что автомат или пистолет гораздо удобнее для рук, и только с ними в руках можно было добыть зеленые доллары во имя Аллаха и ради всемирного священного джихада. Таким образом я принял причастие доллара намного раньше, чем Василий, хотя мы были, кажется, почти ровесниками. А когда, каким образом, по какой причине я был внедрен в кишлачного мальчика, который летом в хорошую погоду спал на плоской крыше родительского дома, во сне сладко посасывая свой далеко отгибающийся на кулаке большой палец, — того я не знаю.

Не знаю и того, почему я однажды утром проснулся человеком, в котором чугунной тяжестью давило душу угрюмое нежелание просыпаться, снова входить с утра раннего в эту жизнь, открывать глаза и видеть ее свет. Мне было 72 года, я был лысым стариком, дряблое брюхо покоилось на моих коленях, я сидел в трусах и майке на краю кровати, свесив с нее сизые зябнувшие ноги. Почему-то возле меня никого не было, ни жены, ни детей, моя жизнь к старости оказалась одинокой, и другого положения для нее, по всей вероятности, уже не предвиделось. Не знаю, потерял ли я жену, умерла ли она, были дети или их никогда не рождалось у меня — моего прошлого нет как нет, остается одно только будущее! То бишь перспектива моего существования безнадежно тонет в дрожащем мареве вечности. И хотя мне известно, что принявшее меня старое тело этого человека вскоре умрет, моя душа, обретающаяся в нем теперь, не перестанет изнывать в унылой меланхолии своего бессмертия. С каким глубоким удовлетворением я ушел бы вместе с этим никому не нужным старцем — умер бы в нем и вернулся туда, откуда был послан. Но такой милости пока нет для меня, а есть лишь суровый гнет бесконечного повторения пройденного. Все, что предстоит мне испытать, — в любом новом воплощении, — то уже было, было! И этот старый человек со своим угрюмым утренним отчаянием, с пустотою в прошлом, напрочь отсеченным от него беспамятством болезни Альцгеймера — также является многомиллионным повтором одного и того же эпизода из всеобщего спектакля под названием “Хочу жить вечно на земле”.