Газета Завтра 315 (50 1999)

Холодная тьма остановилась на мгновение. Оно может продлиться минуту, может сутки. Вряд ли больше. Только немного времени, мама, чтобы понять твои простые слова, раз они вспомнились здесь, в кремлевском кабинете, среди всего нагромождения цифр, карт, докладов, планов… Нет их уже, этих планов, — все провалилось в дыру. Ничего нет, мама, ничего нет и не будет для меня. Нечего сказать товарищу Сталину, нет у него ни друзей, ни семьи, ни веры, ни надежды, ни любви. Только немного времени, мама, совсем немного.

Юровский убивал не семью царя — он убивал семью Николая Романова. Тот тоже ничего не мог сделать — и отрекся, перестал быть царем. Сталин не может отрекаться от себя, мама. И никто не убьет Сталина — убивают слабых. Только где мне взять силы, мама? И перед кем не сможет отречься Сталин? А перед кем отрекался Николай? Вот что надо понять, мама моя. И спросить надо обязательно об этом. Может быть, тогда я перестану работать царем, а буду им, мама моя. И священником стану для всего интернационального нашего прихода. Но во имя какого Бога?..

Интернет магазин флористики - заказ и доставка цветов 4 в Москве. Продажа живых цветов по низким ценам, доставка букетов на дом.

__ 22.30 – 24.00

Звук хлопнувшей за спиной двери был похож на винтовочный выстрел. Он поднял воротник шинели, сделал несколько шагов и замер. Ночь, холодная и безучастная, немедленно обступила его со всех сторон. Ни луны, ни звезд, только черное, как комья земли, небо. Кремль, словно исполинских размеров комната, покинутая беспечными хозяевами, казалось, ветшал на глазах. Столько сил, столько пота и крови было отдано, и вот — стоит никому не нужный…

Под ногами хрустнуло битое стекло — он невольно поморщился.

Он знал Кремль наизусть, как любимую песню, мог пройти его из конца в конец с закрытыми глазами. Башни подобострастно кланялись ему вслед, голуби почтительно уступали дорогу…

Сейчас, глядя на огромные черные тени, в которых с трудом угадывались Иван Великий и Кремлевские соборы, он впервые почувствовал всю степень своего ничтожества перед ними. Маленький, злой туземец.

Он вдруг вспомнил, как еще мальчишкой впервые попал в алтарь. От волнения забыл про земные поклоны и вместо "благословите, батюшка" сказал просто "здравствуйте". Старик-протодиакон, понятное дело, дал подзатыльник. Ах, если бы не эти бесконечные подзатыльники…

Он подошел к Успенскому собору и притронулся к шершавому холодному камню... Однажды в сопровождении коменданта Кремля он был под его гулкими сводами. Он хорошо запомнил шевеление холодной змеи под сердцем в тот момент, когда впервые увидел царское место и представил византийскую роскошь обряда венчания. Запомнил он и косой взгляд коменданта, и его смертельный испуг, когда их взгляды скрестились…

Сейчас тяжелая металлическая дверь крепко заперта, и комендант не гремит ключами…

Он тяжело опустился на ступени. Так в Гори на церковной паперти располагались нищие. Они шумно делили заработанную медь и завтракали, ломая лаваш грязными руками…

"Нищ есмь аз, и в трудех от юности моея…", — неожиданно вспомнились ему, наверное, сотни раз читаные слова из Шестопсалмия.

Ах, как он молился в детстве!.. Как-то на Пасху он убежал с хора — слезы восторга, душившие его на каждом "Христос воскресе!", мешали петь. А регент отчитал его за это перед всеми и пожаловался матери…

Странное предчувствие чего-то важного, более важного, чем все бывшее в его жизни до сих пор, заставило его подняться.

И в этот момент небеса разверзлись.

Ослепительные вспышки вырвали из черного мяса ночи кровоточащие ломти соборов, в барабанные перепонки вонзилась ржавая игла сирены, где-то совсем близко заработали зенитки.

"Аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии: аще не Господь сохранит град, всуе бде стрегий", — стучало в его висках. — "Да, да именно так: напрасно бодрствует стерегущий... Только Господь может сохранить город…"

Еще день-два, и железный тевтонский кулак сравняет с землей святые московские стены. Чего теперь стоят его легендарные ночные бдения? Лучше бы спал…

Все давно стихло. Тьма, разрезанная прожекторами на сотни неравных кусков, срослась и вернула себе былую непроглядность. А он все стоял посреди площади, повторяя, как заклинание: "Аще не Господь… Аще не Господь…"

Ветер злобно рвал полы его шинели, хлестал ледяными колючками по воспаленным глазам. Словно в забытьи, он подошел к самой милосердной, самой домашней церкви Московского Кремля — Благовещенскому собору. Из приоткрытой двери одного из боковых приделов едва-едва пробивалась полоска света. Он шагнул в дверной проем.