Газета Завтра 341 (24 2000)

— Христос принял смерть за людей... И люди ему благодарны... Жертвуют собой за Христа... — так ответил скованный по рукам синеглазый солдат, ясно глядя на своего мучителя. И начальник разведки, увидев, как ухмыляется Литкин, как застекленное рыльце телекамеры чутко вынюхивает все тонкости их диалога, в котором он, искушенный психолог, мастер допросов, проигрывает беспомощному щуплому пленному, — начальник разведки испытал дрожание рук, которое начиналось у него в момент наивысшего раздражения, после полученной им недавно контузии.

— Жертвуют собой за Христа, говоришь?.. Посмотрим, как ты будешь жертвовать!.. Я тебе предлагаю, солдат, прими нашу веру... Примешь, будешь живой!.. Денег дам!.. Не стану на фронт посылать!.. Новый дом подарю, каменный, хороший, с фруктовым садом!.. Виноград будешь есть!.. В Турцию отправлю, на море!.. Будешь жить в хорошей гостинице!.. Девушки будут, катер!.. А не примешь нашей веры, как барашка, тебя зарежу!.. — и начальник разведки дрожащими руками, не в силах сдержать прыгающие пальцы, вынул нож из деревянного чехла.

Звонарь услышал шорох извлекаемого ножа, похожий на чей-то шепот. Увидел лезвие с бритвенно-тонкой кромкой, по которой скользнула голубая молния. Его поразила плавная, нарастающая к острию волна белой стали и желобок, в котором струился свет. При виде этого лучистого желобка у него сжалось горло. Его изумило вдруг, что все это происходит с ним. Надвигается на него. Всплывает из таинственной глубины. Истекает из большой золотой книги, которую нес на груди псаломщик Николай Никитович, где описана кровля храма, на которой Христос отвергал искушения, и сумрачный сад в Гефсимани, где Христос молился о чаше. Теперь все это надвинулось на него, превратилось в бетонный, ярко освещенный подвал, в рыжебородого, с желтыми зубами чеченца, в небритого человека, орудующего телекамерой, прилежно снимающего его страдания, в яркий, как звезда, нож, горящий в дрожащих руках чеченца.

— Ну что, примешь нашу веру?.. Жить будешь!.. А нет, так горло тебе перережу и кровь в таз с солью! — чеченец показывал на грязный эмалированный таз со слюдяным зеркалом воды. А Звонарь, тоскуя, не понимал, как могло случиться, что его, неотличимого ничем от других, выбрали и ввели в смуглую глубину иконы, которая перестала быть деревянной и плоской, а открыла в себе огромное, грозное пространство, наполненное завихрениями небесных духов, и в этом пространстве ему предстоит совершить мучительное и непосильное действо, к которому он был не готов.

Не было с ним командира, вселяющего веру и силу. Не было матери, готовой оплакать его страдания. Не было отца Александра, умевшего так ясно и просто все объяснить. Не было девушки Иры, от которой, когда она проходила мимо, пахло садовыми цветами. Был яростный чеченец, играющий лучистой стальной звездой, и небритый человек в джинсах, орудующий телекамерой. И чувствуя свое бессилие, стремительное убывание жизни, он возроптал. Не на Бога, о котором сейчас не думал, а на Ангела, который когда-то, в детстве, явился ему среди одуванчиков, произнес сладкозвучное слово, обещал вернуться и взять его на небо.

— Эй, Рамзан, — позвал Красноголовик стоящего у дверей охранника, — держи ему башку над тазом!..

Звонарь видел, как качнулся у дверей и пошел к нему высокий длиннорукий охранник.

— Ты-то хоть можешь помочь?.. Скажи им!.. — потянулся Звонарь к оператору, направлявшему на него яркое зеркальце рефлектора.

— Что я могу? — ответил тот, продолжая снимать, прижигая его плачущее лицо огоньком телекамеры.

Охранник приблизился. Схватил Звонаря за жидкие волосы. Ударил ногой в поджилки. Со стуком опустил на колени. Нагнул его голову к тазу так низко, что Звонарь увидел, как затрепетала вода от его дыхания.

— Последний раз, говорю тебе, сука!.. — услышал он над собой голос чеченца, увидел близко у глаз слепящее лезвие. — Считаю до трех!.. Раз, сука!.. Два!..

— Господи, спаси!.. — вскрикнул Звонарь голосом взлетающего чибиса. Лезвие шло ему по горлу, секло дыхание, голос, погружалось в бурлящие жилы, в хрупкие позвонки. Глаза его повернулись в глазницах, и он увидел Ангела, огромного, в белых одеждах, с сияющим дивным лицом. Ангел протянул ему золотой одуванчик, прижал к любящей горячей груди и, оттолкнувшись от влажных цветов, взмыл в небеса, в их чудную, родную лазурь.

Обезглавленное тело Звонаря дергалось, выталкивало в таз буруны крови. Чеченец держал за волосы синеглазую, плачущую голову, стряхивал в таз красные брызги. Литкин снимал, стараясь заглянуть телекамерой в голубые глаза.

Е.Н. Левшин ПРАВО НА БЕСПРАВИЕ (Записки следователя)