Газета Завтра 44 (1041 2013)

Кредитная яма порою столь глубока, что проводились судебные преследования. Несколько раз Успенского устраивали на службу, но он всякий раз сбегал. Последний раз, с железной дороги: "все, там служащие, знают, что они делают разбойничье дело, но все знают, чем оправдать свое положение подлецкая механика дела".

До появления первенца Саши в семье Успенских дважды рождались мертвые дети.

Многие знакомые, друзья, единомышленники писателя трагически погибли или умерли от болезней и пьянства.

Причин для душевных мук более чем достаточно, даже если не считать "психозы, вызванные непрестанными думами о голодающих крестьянах, тысячами бродящих по ледяным дорогам в поисках милостыни" (так сказано в одной из биографий писателя).

Исследователи жизни Успенского могут указать еще массу причин психического расстройства - от наследственности до геморроидальных кровотечений, измучивших писателя.

Они будут по-своему и отчасти правы.

Однако последними соломинками, ломающими хребет великим русским писателям, не могут стать думы: голодающие крестьяне, долговые обязательства и геморрой.

Русские писатели сходят с ума от невысказанного.

Страх, преследовавший Успенского в 70-80-х годах, это страх "перестать работать", не найти новой темы, ограничиться набросками, очерками, не раскрывающими в полной мере того, что происходит вокруг, не начать "новую большую вещь".

Г.И.Успенский хотел лечить словом.

Многие его очерки - это рецепты руководства к действию.

Например, "нравственно, справедливо, разумно и полезно только то, что уменьшает разнородность общества, усиливая тем самым разнородность его отдельных членов".

Он выписывал рецепты, указывая пилюли, которые следует принимать, чтобы исцелиться.

Но когда его мысли не воспринимают, когда ситуация в обществе ухудшается, писатель, как служитель слова, начинает пенять не на придуманные методы лечения, а на то, что рецепт неразборчив, что его слова не ясны.

Бессилие - одна из причин, почему Успенский совершает ужасное путешествие по другую сторону себя.

Во время непродолжительных просветлений он многократно повторяет о своем читателе, который должен увидеть, понять и что-то предотвратить: "Кто он? кто он!? кто он?! Нужно ли ему это?!".

Чуть поправившись, Успенский начинает отправлять письма жене с заклинаниями, что будет "писать", чтобы "оправдать надежды на меня как на писателя".

"Я ни на минуту не забываю об этой священной обязанности", - пишет он жене во время последней продолжительной ремиссии летом 1893 года.

Он словно берет жену в свидетели, гарантируя, закрепляя данное себе обещание - создать очередной рецепт, найти еще слова - надеясь, что они будут разборчивы.

Десять лет болезни были ужасны не потому, что Успенский лишился рассудка. Трагедия в том, что он вполне воспринимал действительность, не утратил память. Он осознавал происходящее, разговаривал с родными и знакомыми. И при этом - десятилетнее бессилие добавить хоть что-то к уже сказанному. Успенский закрывает руками лицо и шепчет-шепчет что-то.

Это его обычное состояние все эти годы - он словно вымаливает новые слова.

"Пропал я, погиб, совсем погиб" - слышат иногда окружающие.

Г.И.Успенский горько осознавал утрату слова и поэтому собственную беспомощность и неспособность выполнять долг.

Во время одной из прогулок со своим врачом Синани Успенский стал свидетелем обычного крестьянского невежества и бесчувствия. Доктора позвали к шестилетнему крестьянскому мальчику, который повредил спину, упав со стога сена.

Ребенок лежал больным целый год - в сарае, без особого присмотра, истощенный, в лохмотьях. Это был умирающий маленький скелет без шансов на выздоровление.

Синани с трудом удалось увести писателя. Тот хотел остаться и ухаживать за мальчиком, надеясь на чудо, на свою любовь к умирающему - чтобы любовью компенсировать хоть что-то, что не успел сделать словом.

Утром 27 марта 1902 года петербургский градоначальник генерал Клейгельс, опасаясь беспорядков, направил на Балтийский вокзал полицейский отряд во главе с приставом Пирамидовым, отличившимся по части усмирения бастующих.

Гроб с телом Г.И.Успенского встречала тысячная толпа.

Пристав Пирамидов шел от одной тележки с венками к другой, внимательно читал прощальные надписи и заносил их в записную книжку:

- А, вот тут красная. Отметим! Отлично-с.

Пирамидов - великолепный типаж и фамилия для произведения Успенского, словно вышагнувший оттуда похоронить человека, приложившего так много усилий, чтобы такие типажи оставались только на бумаге.

Пристав Пирамидов стоял в оцеплении и на кладбище, когда гроб молча опускали в яму. Клейгельс запретил надгробные речи. Отдельные предприятия в стране бастовали, их поддерживали питерские студенты.

По заключениям цензуры двадцатилетней давности многие произведения Успенского - это "в самой беззастенчивой форме проповедь социализма вообще, и в частности, пропаганда вражды между имущими и неимущими классами".

Власти опасались, что мысли писателя и воспоминания о нем могут стать призывом к беспорядкам.