Газета Завтра 606 (27 2005)

" — Знаешь, что я думаю, Рубен? Если копнуть совсем глубоко, глубже, чем сможем понять мы с тобой, то все люди на свете добрые, там, внутри, все добрые, и ты, и я, и нянечки, и врачи, и психохроники. Но нам от этого никакого проку нет".

Думаю, когда Рубен Гальего стал записывать свои первые ощущения о пережитом, он не приговор стремился вынести стране ли, обществу ли, конкретной системе воспитания и здравоохранения. Или же самим непосредственным директорам детдомов, воспитателям и нянечкам. Он пытался понять свое место в мире и место таких же, как он, детей. "Мучают их родители, учат. А зачем их учить? Только время переводить…" Мир больного ребенка, оставленного родителями, — поневоле весьма рациональный и эгоистический мир. Как добраться до туалета. Как лечь на кровать. Как научиться есть. Как передвигаться. И еще тысячи таких "как". И никакая самая добрая нянечка не поможет ежесекундно. Её ведь тоже надо вызвать. И самое главное, как не попасть в дурдом, где шансов на выживание уже совсем не остается.

Не случайно о дурдоме в книге Рубена Гальего лишь страшные легенды. Нагромождение ужасов, услышанных от людей, побывавших там. К счастью, сам автор там не бывал. "В психоневрологический интернат, то есть дурдом, отправляли самых-самых плохих..." С безнадежными характеристиками. Очевидно, дурдомом в детских домах пугали и ныне пугают воспитатели и нянечки, добиваясь послушания. Очевидно, и на самом деле бывали случаи, когда в дурдом отправляли не только психически больных, но и неисправимых детей с безнадежными характеристиками. Но кто и где определит эту границу, в каком закрытом или открытом обществе нет проблемы этих самых дурдомов?

Еще с первой книги мы помним мечту героя попасть в Новочеркасский дом не только престарелых, но и инвалидов. Вот за эту мечту — чтобы всех больных ДЦП, оставленных родителями в детских домах, с достижением возраста отправляли не в дома престарелых — умирать, а в дома инвалидов — чтобы жить — и стоит побороться нам всем в нашем нынешнем обществе. За это, может быть, надо сказать главное спасибо автору книг.

"Я — счастливый человек. Мне повезло. Я живу в Новочеркасском доме для престарелых и инвалидов. Когда я был маленьким, мне не повезло очень сильно. Церебральный паралич помешал мне стать таким же, как все. Мои ноги совсем не шевелятся…" Но и этим детям так же хочется любви, хочется достичь чего-то в жизни. Кто начинает ненавидеть мир, начинает злиться на всех, тот быстро умирает. Злом не защитишься — это тоже один из выводов книги. "Пожилая… нянечка смотрит на молодую…: "Ты посмотри на него внимательно. Ни ног, ни рук. И не человек вовсе, даже не полчеловека, а видишь. Тоже друг у него есть. Понимать надо. Друг!"

Этот друг Миша на несколько лет старше Рубена и намного его больнее. Он обречен, и сам это хорошо понимает. Он мечтает о быстрой смерти, ибо у него болят уже все мышцы. И он добивается своего. Уходит из жизни. Его уже не интересуют страсти и волнения внешнего мира. Он готов нарушить любые правила и законы этого мира. Потому что внешний мир — не его мир. Даже мир Рубена, умеющего двигать свою коляску, — чужой для него мир, который надо максимально использовать.

"Инвалид не может быть добрым. Ты — инвалид… Инвалид — это тот, кто не может за собой ухаживать и приносить пользу… (Добрый — тот, от которого всем хорошо. Злой — от которого плохо…) Мы с тобой злые люди. Мы едим чужую еду, заставляем других людей нам помогать. И я более злой, чем ты, потому что моя инвалидность тяжелее…"

Что можно противопоставить этой выработанной годами системе взглядов немощного, но умного инвалида? Если это и ГУЛАГ, о котором пишет влиятельная американская газета, то это ГУЛАГ, расположенный внутри каждого из инвалидов, где бы они ни жили. В тех же США, к примеру.

И в книге своей, к счастью для читателя, Рубен Гальего, когда пишет самую страшную и безнадежную правду, не ополчается на людей, старается найти оправдание даже самому злому санитару, понять и оправдать его. И потому я — за книги Рубена Гальего. Другое дело, что политизированные либеральные круги, в которые он попал, стремятся извлечь из его трагической правды лишь четкие политические дивиденды. И тут уже ложь начинает тянуть за собой ещё большую ложь. Ему говорят, что это книги о советских детских концлагерях, об убивании детей, он отвечает, что это книги надежды и оптимизма, что каждый должен иметь возможность выжить. Ему говорят, что он должен возненавидеть всю жизнь и всех людей из той, оставленной России. Он отвечает, что "те, кто испытывает ненависть, умерли, потому что она не дает возможности выжить. Ненависть непрактична".