Газета Завтра 781 (45 2008)

Таким "письмом" стала для меня книга Александра Молоткова "Миссия России". Порознь все ее мысли не раз приходили мне в голову. И я, никогда не состоя в партии, писал в 1990 году, что измена социализму была предательством последней украшающей человечество идеалистической мысли перед теперь уже окончательной сдачей навсегда победившему Марксу с его материализмом ("Ну, вяжи ее, ребята! Снова наша не взяла!") И в разорении родной церкви я тоже видел Господне попущение, чтобы мы могли не "наследовать" веру в усталой готовности с привычным ее обиходом, а "принять" её зряче и мужественно, "креститься" со всей полнотой ответственности, чтобы сказать "Верую", как принимают присягу, и уже не уступать этой веры. И сам не раз к досаде, а с некоторыми друзьями и к разрыву писал о том, что церковь не взяла на себя ответственности за революцию, не удержала свой сплошь крещёный народ от безумия и своеволия. И не покаялась в этом. "Как, - вскрикивали оппоненты, - каяться ей, заплатившей такую страшную цену сонмом новомучеников?" Да, цена была страшна, героизм священства высок и спасителен, жертвы несчетны. Но это был - страшно вымолвить - Господень спрос за усталое предреволюционное соскальзывание к обрядоверию и требоисполнительству, за теплохладность, за возраставшую в семинариях революционную мысль, за "чаепития в Мытищах", о чем и тогда предупреждали лучшие, как Арсений Стадницкий, умы церкви.

Этот опыт остался необдуманным и непреодоленным, словно жертвы снимали проблему слишком далеко расходящихся в России церкви и государства. В результате чего мы снова оказываемся перед той же опасностью.

Малым своим разумением мы пытались в Пскове в Кирилло-Мефодьевском обществе в начале 90-х годов обсуждать тему: возможно ли сопряжение протестантской экономики (которую выбирали не слыхавшие о Боге и не ведавшие взаимосвязанности мира безродные младореформаторы) и утверждавшегося Православия. Батюшки наши тут проблемы не видели, считая экономические институты прописанными не по их ведомству. Хотя вот сейчас Молотков напоминает неведомое нам тогда суждение митрополита Иоанна Снычева о "дехристианизации экономики". Но разумный этот голос не был услышан. Тут господа экономисты быстро вспоминают об отделенности церкви от государства и не обременяют Думу необходимостью рассмотрения этих "непрогрессивных" суждений, между тем как речь о главном государствообразующем пути.

Конечно, темы носились в воздухе. И еще не было подорвано доверие к слову. Еще казалось, довольно назвать проблему, верно определить векторы - и общество разом обернется на зов и пойдет, не оборачиваясь. Я помню горячие споры об этом в журнале "Москва" у Л.И. Бородина и в другую сторону повернутые, но такие же горячие препирательства в "Общей газете" у Е.Яковлева. Помню дискуссии на пароходных конференциях, которые мы вели на Волге, запирая себя на "ноевых ковчегах", чтобы не обрывать разговоров на полуслове. Все жадно читали статьи И.Клямкина, Ю.Карякина, Н.Шмелева, А.Нежного. Казалось, вот-вот явятся новые "Вехи". Во всяком случае, я помню, как говорили о них у В.Г.Распутина И.Шафаревич, В.Тростников и В.Белов, так и ставя задачу - расставить вехи.

Мы еще были страной Слова, которое было у Бога и был Бог, пока это Слово не было оборвано пушками при расстреле "Белого дома". И даже не самими пушками, а картинной риторикой победителей. С той поры публичное слово пошло катастрофически мелеть. "Вехи" не родились. Статьи перестали собирать нас. Но вот именно тогда, как это ни покажется противоречивым, стали появляться драматической силы, высокой несуетной обдуманности и глубины книги: митрополита Иоанна, А.Панарина, В.Кожинова, А.Зиновьева. И многих, многих, кого А.Молотков цитирует обстоятельно, любяще, благодарно, с кем спокойно и убедительно спорит. И спорит часто не потому, что суждение, скажем, И.Р.Шафаревича о "ереси" социализма неверно, а потому, что мысль растёт вместе с временем и открывается в своей полноте в тот час, когда дозревают условия.

Хорошо вооруженная техническим образованием мысль Молоткова, поддержанная философски организованным умом и наклонностью к уединению, казалось, только ждала этого дозревания условий, чтобы полно и всесторонне проанализировать тот "цивилизационный срыв", в который попала Россия. Всё, что все мы порознь обсуждали год за годом, оглядывая мир каждый со своей колокольни, как будто разом сошлось, сфокусировалось болью за настигшую нас "второстепенность", за утрату не нами собранных сокровищ. Как горько писала в середине 90-х покойная поэтесса Татьяна Глушкова: "Но был весь мир провинцией России. Теперь она - провинция его". Для русского человека с его генетическим чувством величия это сознание невыносимое.