Газета Завтра 885 (44 2010)

     Большой театр продолжает работы по евроремонту российских мозгов. Вдохновитель — господин Леонид Десятников, работающий в Большом театре в режиме удаленного доступа. Прорабы — господин Дмитрий Черняков (постановщик и сценограф), господин Теодор Курентзис (музыкальный руководитель и дирижер) и господин Торстен Кёлле (режиссер). Все вместе они поставили спектакль "Дон Жуан" на музыку Моцарта. Для тандема Дмитрий Черняков и Теодор Курентзис — постановка оказалась четвертой. Спектакль этот непростой, и правильно называть его, согласно пресс-релизу Большого театра, "копродукцией Большого театра России, Оперного фестиваля в Экс-ан-Провансе, Театра Реал в Мадриде и Канадской оперной компании, Торонто". Звучит, согласитесь, могуче. "Копродукцией" этой Большой театр столь же могуче вколотил еще один гвоздь в гроб ветхозаветного восприятия искусства, о котором еще Александр Дейнека в бытность свою говорил: "Искусство — это немножко идеал, желание большего, чем видишь, и лучшего, чем живешь". "О времена, о нравы!" — вспомнишь лапотные и улыбнёшься. Теперь "копродукция" запускает искусство вперед паровоза, выводит его на орбиты гаджетов и нанотехнологий. Прийти на "копродукцию" "дыша духами и туманами" в вечернем туалете — все равно что похвастаться вставным железным зубом перед возлюбленным. Актуально — в наушниках в ушах и макбуком под мышкой.

     С ура! за современность и технологии я ломанулась на премьеру. Что я хотела увидеть? — спрашивала себя, спотыкаясь о "Воццека" и "Евгения Онегина" от Чернякова. Прежде всего — музыку. Всё ж таки живое исполнение Моцарта в Большом театре — не МР3 плеер в кармане, и набегающие иллюзии рисовали "видения розы" давно минувших дней. Я вспоминала, как под сенью имени Моцарта бродила по вымощенным брусчаткой улицам Зальцбурга, заходила в его монастыри, костелы, и клавесинные звуки были моим тайным и невидимым гидом. "Бах величаво, как праведник, поднимается к вершинам, между тем, Моцарт на них постоянно пребывает", — цитировала легендарная Юдина слова Флоренского. Опять же, в тёмные тоталитарные времена.

     А что сегодня? Пришла пора и Моцарта опустить на землю.

     Начало спектакля. Заиграла увертюра. Черный щит поднялся, на сцене началось движение. Дама в черном пиджаке, юбке и белой блузе торопливо ходила с букетом цветов, пристраивая цветы в вазу. Только что похожая на неё дама не пускала меня на мое законное место. Вот так бы на секретные объекты не пускать! Но то была моя ошибка: бельэтаж перепутала с амфитеатром. Теперь, глядя на даму на сцене, я решила, что это — один из сотрудников театра, капельдинер, что щит подняли по оплошности рано, и ещё идет рабочая подготовка к началу спектакля. Но то была еще одна моя ошибка. Щит опустился.

     Фрагментарность подачи зрелища — приём, который Черняков, похоже, крепко усвоил с постановки "Воццека". Но если в "Воццеке" чёрный щит (а читатель уже знает, что чёрный щит в Большом театре отделят сцену от зрительного зала) "включался" и "выключался" как плазма на стене без шума и пыли, то теперь одно действие от другого разделяет вот этот грохающийся об пол, как тяжелый бархат, щит. Он — щит, он же и — меч! Он рубит голову желанию театрального занавеса, пролога театрального действа. Буква за буквой рисуются тогда на черном щите ремарки: "Прошло три дня" или "Десять дней спустя", написанные на русском и английском языках. Удобно. Но, честно говоря, шум от падения щита и его мельтешение со временем стали поднадоедать, рвать на куски единый поток музыки.

     Красота реализуется в форме. Поговорим об оформлении. Предположу, что для организации сценического пространства Большой театр пригласил в гости передачу НТВ "Квартирный вопрос". И бравые дизайнеры за три минуты нарисовали а-ля английский кабинет: библиотека под дуб, массивное кресло под кожу и стулья. На стулья театр не поскупился, штук восемь стульев насчитала. Что ж, просто и место занимают. В сценографии "Евгения Онегина" стульев тоже было много. Есть и стол. Ну как же стулья да без стола! Но, в отличие от "Онегина", где Татьяна впрыгивает на стол, персонажи "Дон Жуана" делают обратное. Сцены флирта и соблазнения дерзким искателем приключений режиссер Черняков решил партерно. Мужик валит бабу на пол, баба задирает ноги; "синьор", "кавалеры", "мы все здесь, однако, слабы на голову", — вспыхивают слова либретто бегущей строкой; "копродукция" исполняется на итальянском языке. И в этом подлинный либреттист Лоренцо да Понте нашёл бы спасение: не все успеют прочитать… Опять же, припомнила ТВ-репортаж с полигона помойки. Так вот. Там бомжи любовные страсти всё-таки на показ не выставляют: выстроили себе домишки из картона. Но это к слову, вернёмся к нашим баранам. Понятие "театральный костюм" в "копродукции" — даже не трюк. Фантом. Персонажи спектакля ходят по сцене в джинсиках, маечках, свитерках, кедиках, комбинации, пальто — в повседневном, короче. Но даже в перекройке галантного старья на актуализированные лекала режиссер Черняков повторил опыт учителей. А опытам тем уже за двадцать.