Газета Завтра 987 (44 2012)

- Для меня примером был и примером остается Ваня Золотухин. В шестнадцать лет я пошел работать, работал учеником телеграфного мастера. И рядом со мной работал Ваня Золотухин, он был из Молдавии. Вот мы как-то сидим с ним на перекуре, он не курит, а я, ради пижонства, курю, и он говорит мне: «Понимаешь, Володь, я ведь в Молдавии трактористом был. И чтобы успевать пахать, выезжать в поле надо было пораньше. Я выезжал до восхода солнца. Когда чувствовал, что солнце сейчас взойдет, я глушил мотор. Боялся, что мотором красоту нарушу. И садился смотреть восход на крышу трактора». И я подумал тогда: вот человек с семью классами образования, а обладает таким поэтическим восприятием жизни…. Эти секунды-минуты рассвета в русской опере есть.    

- Что за среда формировала Ваш артистический, художественный вкус?

- Я благодарен судьбе, что она свела меня со старинными мастерами театра Станиславского, мастерами, что называется «первого разлива». Одну из первых партий в театре, партию Гремина  я готовил с Майей Леопольдовной Мельцер. Я подумал тогда: она надо мной издевается. Майя Леопольдовна долго объясняла мне, что Гремин весь соткан из благородства. Мы репетировали благородство. Что костюм генеральский с эполетами надо держать с достоинством. Мы репетировали достоинство. В спектакле так было поставлено: сначала Гремин выходит на сцену, здоровается с послом и уходит. Следующий выход уже из другой кулисы: Гремин выходит и идёт за Татьяной. Переход от одной кулисы к другой занимает несколько минут. И Майя Леопольдовна говорила мне: пока ты не появишься из второй кулисы, весь хор говорить будет: ну где этот? как его фамилия? молодой артист…ни хрена не знает своей роли! Тогда Вы им ответьте: «Я-то свою роль знаю! Я-то ее досконально знаю, я ее прошел с самой Майей Леопольдовной Мельцер, любимой певицей Станиславского! А Вам по театральным правилам положено молчать!»  Прошло потом много лет, я стал Заслуженным артистом, был секретарем парторганизации в театре Станиславского, но как только звучала мелодия моего перехода от одной кулисы к другой, хор спрашивал: «ну где  этот тип? где этот Маторин?» И я выходил и отвечал: «Я-то свою роль знаю». (улыбается) С Майей Леопольдовной Мельцер и Татьяной Сергеевной Юдиной, дочерью знаменитого тенора Большого театра, я готовил еще партию Базилио. В театре Станиславского был замечательный спектакль «Севильский цирюльник». Мне нравилось как Базилио поет арию и по мере того, как возникает форте, он вскакивает на табуретку, с табуретки на стол и заканчивает арию на столе. И вот я пришел на первую репетицию, и какая у меня, молодого артиста, мысль была? Я подговорил товарища, давай, говорю, мы продернем через люстру леску, и как только я запою «И как бомба разрываясь», ты за леску дернешь, и все скажут: «Ох ты! Ничего себе молодой артист появился! Люстра звенит!» И вот я весь в мыслях люстре, а Майя Леопольдовна с Татьяной Сергеевной донимать меня вопросами взялись.  «В чем он одет?» «Как заправлены брюки?» «Что в карманах?» «Откуда он пришел?» «Куда ушел?» «Что за окнами: зима? лето?» Тогда я понял: мои пожилые руководительницы решили взять меня измором. И подумал: ну, наверное, с годами крыша едет. Я начал придумывать, придумывал, что в карманах рассыпан табак, что Базилио пойдет сначала в гостиницу, потом на рынок, где все сплетни собирают…  Вот так вот исподволь шла детальная проработка роли, что заставила меня в итоге пьесу прочитать, посмотреть что из пьесы попало в либретто, изучить клавир…. Короче выработал в своей редакции метод Станиславского, он же метод Шаляпина. (улыбается)

-  Что отличало «станиславцев»?

- Требовательность. Невероятная требовательность к себе. И еще. Позднее у меня одно время поклонница была – ученица последнего набора в студию Станиславского, год или два она проработала со Станиславским до его смерти, так вот, при имени «Константин Сергеевич» она покрывалась румянцем таким девичьим, и голос ее становился с придыханием. Для них Станиславский был Бог. Это были, конечно, совсем другие люди, другая планета.

- Театр Станиславского был тогда филиалом Большого театра?