Ген Истины

– Ты настоящий счастливец, потому что не знаешь, что такое искушение властью. Мне довелось испробовать его на себе. К счастью, это была еще не такая большая власть, и Господь дал мне выйти из этого испытания с относительно небольшими потерями. Но я могу представить, что ощущает тот, кто повелевает миллионами, миллиардами жизней и душ… Мы – рабы собственных страстей и собственной цивилизации, Томаш, пора назвать это состояние правильным словом. И, что самое печальное, нам давно уже нравится быть рабами! Нас так усердно убеждали в необходимости и полной безопасности электронного контроля, что сейчас людям потребуются веские причины, чтобы отказаться от него. К тому же, детям без чипов еще надо будет вырасти, а времени уже почти не осталось. И не осталось того, что помогло бы им вырасти лучшими людьми, чем мы: мир сейчас до безумия искажен.

– И те, кто гонится за нами, тоже подчиняются этим странным "ничьим" приказам?

– Лично они – скорее всего, нет. Но если проследить цепочку до конца, то конец ее наверняка окажется оборванным. Прямо или косвенно, сознательно или неосознанно, но они служат нечеловеческим силам, и эти силы далеки от добра.

Гудерлинк устало потер лоб.

– Франк, ты уверен, что не пересказываешь мне сюжет какого-нибудь фантастического романа? Например, моего собственного?

– Уверен. Хотя, учитывая твою фантазию, ты действительно мог бы накропать что-нибудь подобное.

– Как ты добрался до этой информации?

– Видишь ли, поначалу нас, конечно, гнобили. Не уничтожали физически, но во всем ограничивали. Мне несколько раз приходилось бросать работу, когда обнаруживалось, что я "невосприимчив"…

– У тебя в роду были священники? – удивился Гудерлинк.

– Вроде того, – уклончиво отозвался Алсвейг. – Когда же открылось это дело с "ничьими" командами, нашлись те, кто, наоборот, стал привлекать нас к исследованиям. Это, впрочем, был очень недолгий период. Я занимался военными катастрофами – не только в качестве журналиста, как ты догадываешься. То, что я увидел, во-многом, и привело меня в Орден Чаши… Скоро разветвление линии, поезд здесь сбавляет ход. Если ты мне веришь, Томаш, после всего, что я тебе рассказал, дай правую руку. Не так, ладонью вверх.

Гудерлинк послушался, стараясь, чтобы Алсвейг не заметил его колебания. Журналист быстро вынул из внутреннего кармана какой-то крошечный прибор, провел им над ладонью писателя. Тот ощутил слабое покалывание разрядов.

– Что ты делаешь?

– "Убиваю" твой электронный маяк. Это хоть немного обезопасит нас обоих.

– Франк, а ты не боишься, что, доверившись мне, ставишь себя под угрозу? Я-то ведь не из "невосприимчивых".

– Почему ты так думаешь? Только потому что тебя до сих пор не доставали проблемы? Поверь мне, уж это-то никогда не поздно… Ага, подъезжаем к развилке. Сейчас сделаем вот что: я вскрою двери, а ты прыгнешь на свет, против движения поезда. Я уже когда-то пробовал. Все получится. Как перестанешь кувыркаться после падения, отползай под насыпь и жди меня. Ну, с Богом!

Алсвейг рывком поставил замешкавшегося друга на ноги и подтолкнул к двери, другой рукой вынимая оружие. На блестящей поверхности табло в последний раз мелькнули неподвижные фигуры двоих других пассажиров. Брат и сестра оставались бесстрастными, так что непонятно было, пугает их происходящее или они равнодушны уже ко всему на свете. Казалось, это были не люди, а электронные манекены, у которых что-то внутри испортилось. Праттер полыхнул тревожным красным глазком, сигнализируя, что выстрел такой мощности разрядит его полностью, в следующую секунду прорезь между половинками двери превратилась в сияющую белую полосу, створки начали на глазах неровно съеживаться, как горящий картон. По ходу поезда замаячил свет, и Гудерлинк почувствовал, что Алсвейг толкает его сквозь пышущую жаром щель навстречу этому свету, навстречу жуткому ветру, резанувшему по лицу, потом по легким. Писатель задохнулся, как в детстве, когда впервые попробовал курить; а сам уже падал, давясь собственным хрипом, потом, ударившись о смертельно твердую поверхность, катился вниз. Раньше, чем движение прекратилось, он потерял сознание.

***

Наверное, было бы лучше, если бы он умер. Какие-то серые тени ходили перед ним туда-сюда, а он даже не мог понять, открыты у него глаза или нет. Пора было вдохнуть воздух, но легкие не желали сокращаться, и голову распирало изнутри, как будто писатель только что поднялся на поверхность моря с большой глубины. К тому же что-то гулко и больно толкалось снаружи в ушные перепонки. Со временем Гудерлинк понял, что это голос, повторяющий его имя. А когда понял, наконец смог выдохнуть застрявший в груди крик.

– Тише, дружище! Это не перелом, просто сильный ушиб. Сейчас ты встанешь, и мы пойдем. Здесь оставаться нельзя.