Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи

«Дорогому моему брату посылаю этот наш портрет, — прочитал Георгий на обороте фотокарточки. — Пусть он почаще напоминает тебе о том, кто скоро сгинет в далёких краях Сибири. В таком положении я нахожусь уже целый год. 3–4 дня назад мне стало совсем плохо, я решил, что пришёл час расставания с миром. Моя незабвенная подруга позвала фотографа, и он нас снял. Здесь ты видишь моих прелестных девочек, с которыми мне так жаль расставаться. Прощай, милый братик. Целует тебя много раз твой брат Никола».

С тех пор как незнакомка сообщила об аресте Николы в Одессе, прошло уже шесть лет. Брат был арестован по доносу провокатора в числе двадцати двух членов большевистской организации за деятельное участие в пропагандистской работе. Георгий, как депутат Народного собрания, послал запрос в Россию о судьбе Николы через Министерство иностранных дел. Прошение долго ходило по казённым тропам между Софией,

Петербургом и Одессой. В конце концов почтальон принёс на Ополченскую уведомление о том, что в марте 1911 года Одесская судебная палата приговорила «болгарского подданного Николая Михайловича Димитрова» к вечному поселению в Енисейской губернии за государственное преступление.

Открытки и письма Николы из деревни Подгорная Яланской волости вызывали на Ополченской настоящий переполох. Каждый считал своим долгом лично перечитать их, словно надеялся отыскать в странной смеси болгарских и русских слов какой-то затаённый смысл. К Николе приехала подруга, работница одесской чулочной мастерской Елизавета Бейлинсон, — та самая незнакомка, что сообщила о его аресте. Ссыльнопоселенцы жили скудно, поскольку должны были сами добывать средства к существованию, а как найти работу в затерянной среди лесов и болот деревне? Тем не менее Никола поначалу не падал духом. Среди поселенцев был ещё один болгарин — Стоян Джоров. Чтобы следить за событиями на родине, они просили высылать им «Работнически вестник» и «Ново време».

Георгий пытался организовать побег Николы — ведь бежали из сибирской ссылки русские революционеры, например Гурули. Он обратился за помощью к Благоеву, тот написал пространное письмо Плеханову. Неизвестно, какова была реакция Георгия Валентиновича, но побег не состоялся. Согласно одной версии, Никола сам отказался от своего замысла, так как разуверился в успехе предприятия, согласно другой — о подготовке побега стало известно полиции. Скорее всего, причина была проста: рождение двух дочерей, Ольги и Веры, и тяжёлое заболевание сделали побег невозможным.

Прочитав надпись на фотографии, Георгий почувствовал себя виноватым. Почему так мало писал брату, почему не торопился сразу же отвечать на его короткие весточки? А они приходили всё реже и реже. Перерывы в переписке объяснял превратностями военного времени, свирепостью цензуры. Теперь же взгляд брата донёс страшную правду: его молчание было молчанием обречённого. И всё же Георгию показалось, что нет в этом взгляде ни смирения, ни раскаяния. Искренен был брат, когда писал Магдалине: «Я считаю себя счастливым, что страдаю за истину. И да будет благословенна та звезда, что указала мне путь к истине».

Никола Димитров немного не дожил до Февральской революции, освободившей всех политических заключённых в России.

Падение русского абсолютизма, который существовал века, а развалился за несколько дней, послужило для Димитрова ещё одним доказательством того, что старый мир исчерпал себя, его сила иссякла, идейные основы сгнили, политические обручи ослабли.

Летом 1917 года Георгий Кирков и Васил Коларов уехали в Стокгольм на конференцию Циммервальдской левой. Из присланных ими корреспонденций для газеты «Работнически вестник» стало ясно, что позиция партии тесняков по вопросу войны и мира всё больше сдвигается влево, к большевикам. Болгарские делегаты поддержали призыв к миру без аннексий и контрибуций и право наций на самоопределение.

Сообщив о победе Октябрьского вооружённого восстания в Петрограде, «Работнически вестник» горячо приветствовал «русский самоотверженный пролетариат, знаменосец мира, свободы и братства народов». Георгий Димитров увидел в русской революции начало преобразования мира на основе социалистического учения. Он ощущал себя на стремнине набиравшего силу потока событий. Марксизм перешёл из области теории в область живой практики, и отныне долг всякого подлинного революционера — двигать дальше революционное дело. В тот год в его блокноте появилось латинское изречение Salus patriae — suprema lex (Благо отечества — высший закон), вслед за которым он записал суровую формулу новой эпохи: Salus revolutiae — suprema lex (Благо революции — высший закон). Отныне этим девизом будет освещён жизненный путь нашего героя.

Через тюремную решётку