Главный герой. Биография Леонардо ДиКаприо

Но и в рамках основной сюжетной линии – гибели «Титаника», а не выдуманных романтических героев – Кэмерон не дает нам вздохнуть, хотя, казалось бы, все печальные факты известны. Но почему тогда до последнего момента мы с замиранием следим за тем, как сначала на лицах «караульных», еще секунду назад расслабленно болтавших на посту о какой-то чепухе, появляется выражение ужаса, как помощник капитана роняет чашку с чаем, как звонит сигнальный колокол в ночи, как выкручивает до упора руль покрывшийся испариной матрос, как замедляют ход под водой турбины, как скользит нос корабля, вроде бы имеющий шанс не задеть проклятый айсберг, и как с утробным скрежетом «Титаник» все же соприкасается своим бортом с ледяной глыбой. Кэмерон тут выступает виртуозом апокалиптического жанра, наработанный на космических просторах «Правдивой лжи» и «Чужих» опыт позволяет ему пугать темнотой и неизвестностью даже там, где ход событий давно предрешен, изучен, описан и архивирован.

О съемках «Титаника» начали слагать легенды, когда даже не был готов окончательный монтаж: Кейт и Лео, оказавшиеся на волоске от гибели во время очередного трюка, происки уволенного помрежа, подсыпавшего всей группе в суп галлюциногенные грибы, макет размером в три четверти от творения инженеров White Star Line, непрерывные скандалы с начальством из-за денег. По воспоминаниям ДиКаприо, в его карьере не было ничего тяжелее и мучительнее, чем работа на «Титанике», единственным спасением стали отношения с Кейт Уинслет, с которой они подружились в первые же минуты. Чтобы найти подход к своему герою, Леонардо пришлось ментально вернуться на годы назад и совместить своего же Ромео с Тоби из «Жизни этого парня», добавив несколько черт Джима из «Дневника баскетболиста». Детский восторг перед жизнью, каждый день предлагающей новые возможности для приключений, сочетается в Джеке с удивительной решимостью делать выбор раз и навсегда – в первую очередь романтический, – не боясь, что в любой определенности есть окончательность, а значит, она ограничит его свободу, являющуюся как будто приоритетом.

Наивность неофита – и в жизни и в любви – соседствует с искушенностью, которая не что иное, как природная интуиция человека беззаветно доброго и бескорыстного. Джек знает, что именно нужно сказать Роуз, чтобы та отказалась от мысли о самоубийстве, и вместе с тем Джек робеет в момент близости. Джек не скрывает, что познал изнанку мира, когда жил в Париже и писал обнаженными обитателей его чрева, однако не может найти слов, чтобы объяснить Роуз, как именно она должна ему позировать. Джек смущается от великолепного вечернего наряда возлюбленной, но беззастенчиво разглагольствует перед Гуггенхаймами и Асторами на званом ужине, запивая хлеб шампанским и бросая Кэлу спички через стол. Джек понимает, что салоны первого класса не его среда обитания, однако через пару минут обживает роскошные интерьеры с той же легкостью, что и тесные каюты пролетариата. То, что мать Роуз, обеспокоенная новой дружбой дочери, называет безответственностью не что иное, как свобода быть собой в любых обстоятельствах. Идея, как известно, самый страшный из существующих вирусов – а идея свободы как жизненной необходимости и попросту для заведенного миропорядка смертельна. В некотором роде Джек, а не корабль есть чудо прогресса и предвестник грядущих перемен. Пусть они оба погибнут, но их смерть – плата за наступление нового времени, неслучайно Роуз пояснит уже из дня нынешнего, что Кэл, даже спасшись на «Титанике», покончил с собой десятью годами позже, не вынеся биржевого краха на Уолл-стрит. Новый век, он же как ребенок – только учится жить, только расправляет плечи. Поэтому ДиКаприо очень точно уловил главное в своем герое – он действительно, как и предупреждал в момент проб Кэмерон, та самая точка отсчета, буквально нулевой пациент.

Первая часть «Титаника» – непрерывное восхождение на вершину чувств – кульминацией становится сцена на носу корабля, вошедшая и в анналы, и в сборники анекдотов: раскинувшая руки, словно крылья, Роуз летит в объятьях Джека над океаном, а за кадром распевается Селин Дион, убеждая, что ее сердце будет биться вечно. За единением душ следует соитие тел – Роуз и Джек предаются любви в трюме, в салоне «Роллс-ройса». Кэмерон, не смущаясь, использует старую, как этот мир, метафору падения в пропасть страсти – на стеклах автомобиля не только пар от дыхания любовников, но и отблески адской машины, в которую кочегары без устали бросают уголь. Работающие поршни двигателя также символизируют плотские утехи, спустя десять лет этот образ использует Никита Михалков в своем опусе «Солнечный удар», герои которого плывут на корабле в новую страшную эпоху массовых репрессий и мировых войн.