Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира

Итак, мы перенесли этого хулигана в камеру, и я все еще держал его левую руку. В этот момент ни один другой сотрудник не должен входить. Мы собирались обыскать его как можно тщательнее, чтобы убедиться, что у него нет оружия, которым он мог бы причинить вред себе или кому-то еще, и уйти, оставив ему только одеяло, трусы, носки и, возможно, футболку. Один офицер вышел, и в камере нас осталось четверо, не считая заключенного, который теперь лежал на животе со скованными за спиной руками.

В этот момент старший офицер повернул голову парня в сторону и ударил его прямо по носу. Зачем он это сделал, я не знаю. Дэнд, казалось, немного успокоился, но его носяра теперь был разбит, кровь была повсюду. Остальные непонимающе переглядывались – какого хрена он это сделал? – заключенный приходил в себя, называя нас грязными ублюдками.

Каким-то образом нам удалось выполнить процедуру обыска с раздеванием и покинуть наконец проклятую камеру. Как обычно, подошла старшая медсестра, чтобы проверить, не пострадал ли заключенный, и обработать порезы и ушибы, если они есть. И конечно, она заметила свежую кровь на его лице, которой не было, когда мы втащили его внутрь. Медсестра бросила на нас понимающий взгляд и ушла обратно.

Не прошло и получаса, как старшего офицера отстранили от работы в ожидании расследования, обвинив в том, что он ударил заключенного. Более того, зэк хотел позвонить своему адвокату и пожаловаться на нападение. Дежурный менеджер подошел и вывел парня в коридор, где нас троих, включая старшего офицера, уже ждали.

– Ты чертов ублюдок, Сэмворт, – сказал Дэнд, указывая прямо на меня. – Ты ударил меня по лицу.

Я посмотрел ему в глаза.

– Ты уверен, что это был я?

Он взглянул на другого офицера и сказал: «Ну, тогда ты, черт возьми, сделал это», а дежурный менеджер свирепо посмотрел на него, готовый взорваться. Тот, кто его треснул, вероятно, думал, что обойдется без разбирательств.

В течение пяти дней не было произнесено ни слова о том, что произшло. Только старший офицер был отстранен. Я попал в затруднительное положение, в которое рано или поздно попадает каждый служащий тюрьмы. Я знал, что мне придется написать заявление о том, что произошло, и что там нужно писать правду. Но если я скажу руководству, что старший офицер ударил зэка, мне хана. Коллеги перестанут со мной разговаривать, я потеряю работу. При таком раскладе этика и честность могут легко отойти на второй план. У меня просто голова шла кругом. Здравый смысл подсказывал: заткнись, Сэм. Это командная игра, и ты в первом ряду. Голова вниз, задница вверх. Все тесно прижаты друг к другу. Но внутренне я чувствовал уверенность, что я не могу промолчать. Я точно знал, что не было никакой необходимости в том, что произошло, – у тюремного офицера нет права избивать людей, блин. Это неправильно, и такое поведение неуважительно и ставит под угрозу коллег, так где же здесь командный дух? Может быть, если бы он просто извинился за то, что сорвался, дело бы благополучно замяли. Если бы он сказал что-то вроде: «Слушай, парень, ты страдал херней» – Дэнд вполне мог бы это принять. Но офицер хранил молчание, и было непонятно, как выбраться из этого дерьма.

В конце концов более опытный сотрудник сказал мне, что знает, что произошло.

– Все, что я хочу знать, – сказал он, – это правду.

Потом добавил, что, если я кому-нибудь расскажу о нашем разговоре, он будет все отрицать. Мне нравится думать, что я все равно поступил правильно, но дело в том, что я не хотел подставить коллегу, и чувствовал, что мне больше некуда идти.

В ту же минуту, как я изложил свою версию, меня отстранили в соответствии с протоколом. Все присутствовавшие тогда в камере получили приказ об отстранении.

В частных тюрьмах всякий раз, когда происходит то, что руководство называет «неблагоприятным событием» – например, обнаруживается мобильный телефон, – объем государственного финансирования сокращается.

И каждый раз, когда происходит нападение, наверху все просто обсираются. Наилучший сценарий для Форест-Бэнка (и, пожалуй, любой тюрьмы) – если бы такие события были редкими или вообще никогда не происходили. Учитывая все это, дела тщательно оценивались Министерством внутренних дел – для обеспечения беспристрастности. Парня, расследующего наш случай, попросили закончить побыстрее, так как отсутствие пяти сотрудников никому не было на руку. Такое расследование может затянуться на месяцы, но все было улажено за четыре недели. Меня допрашивали в общей сложности около пяти часов и все записывали на пленку, а потом я получил письмо, обеляющее меня. Я позвонил в отдел кадров и попросил назначить дату возвращения на работу.

– Мы свяжемся с вами.