Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира

Две-три недели – молчание. Затем я получил еще одно письмо, в котором говорилось, что тюрьма проводит собственное расследование, основанное на данных Министерства внутренних дел. Меня снова допрашивали и теперь среди всего прочего обвиняли в нападении и фальсификации документов. Что, блин? Они ведь использовали одну и ту же информацию!

Меня отстранили от работы на десять месяцев. «Сложный период» – это словосочетание описывает далеко не все, что мне пришлось вытерпеть.

Казалось, что от меня отвернулись абсолютно все. Тюрьма – гиблое место, разрушающее душу. Я видел, как это губит людей. И все же я знал, что не делал ничего плохого.

Я заявил, что старший офицер ударил заключенного. Когда мне наконец показали бумаги, там было написано, что офицер сказал, что я «мог задеть его локтем». Трое других отрицали, что вообще что-либо видели, как обычно и делают тюремные офицеры. Да, ничего не видели в пространстве площадью около двух квадратных метров. Если бы я сказал, как и собирался, что тоже ничего не видел, меня бы обвинили в нападении, вероятно, передали бы дело полиции и выгнали с работы.

Так оно и есть. Если вы решите ничего не говорить, а настоящий негодяй потом что-то придумывает, то именно вас могут посчитать виновным. Скажи правду – и все, ты плохой парень. К счастью, в конце концов я снова был оправдан и выступил против моего старшего офицера на его слушании. Мы с управляющим сидели по одну сторону стола, а он со своим представителем от профсоюза – по другую.

Шесть лет спустя, когда я уже работал в Стрэнджуэйс, пришло еще одно письмо из Лондона. В нем говорилось, что старший офицер до сих пор обжалует это решение, пытаясь вернуть себе место.

Когда я вернулся на работу после того, как почти год гонял балду, изолятор был для меня совсем другим местом. У меня больше не было там друзей. Никто не был мне рад. Прежнее ощущение товарищества угасло. Даже несмотря на то, что менеджер присматривал за мной, мне все равно приходилось сталкиваться с издевками и пренебрежением – это все омрачало. В итоге я пробыл там две или три недели, постоянно ввязываясь в перепалки с другими офицерами.

Кто-то спросил, не хочу ли я перевестись в крыло F, и я свалил из изолятора, но и там для меня ничего не изменилось. Какое-то время я выждал, а потом подал уведомление об увольнении – положено было сделать это за месяц до ухода. Но с этим я тоже не мог смириться, поэтому сдал ключи и забил на них. К тому времени, как я ушел, те немногие иллюзии, которые у меня были в начале службы в Форест-Бэнке, давно исчезли.

К счастью, я приземлился на четыре лапы. Совершенно взбешенный и ищущий выход для спасения, я подал заявление в тюремную службу Ее Величества и получил предложение от Стрэнджуэйс. Но мне подвернулась работа воспитателя в особом детском доме, и я взялся за нее. Я определенно был сыт по горло тюремной жизнью.

Всего там было шестеро детей, не совсем неконтролируемых, но все же за ними нужен был глаз да глаз. Работали мы по два сотрудника в смену, так что на каждого приходилось по три ребенка, что было не совсем удобно, когда они начинали устраивать неприятности. Это было частное заведение, симпатичный домик с шестью спальнями, так что у каждого из них была своя комната. И, как и везде в этой сфере, у работы была своя неприятная сторона. Все они были из неблагополучных семей, у них было жуткое прошлое, и именно поэтому они оказались здесь.

Один одиннадцатилетний мальчик, выглядевший как семилетка, подвергался насилию со стороны отца и дяди и в результате начал демонстрировать крайне сексуализированное поведение.

Он курил, пил и вообще «шел не в ту сторону». Пятнадцатилетний был эксгибиционистом, при этом его умственный возраст – лет десять. Он был еще одним ребенком, который подвергся насилию и нуждался в лечении и помощи, но все, что мы делали, – это наблюдали. Я думаю, такие дети прежде всего нуждаются в надежде и стабильности.

Однажды я взял их на прогулку в парк, и там пятнадцатилетний начал дразнить другого, и тот бросил в него камень размером с крикетный мяч, но попал мне в голову и чуть не вырубил меня; это было мое больное место, над левым ухом. Мы направились обратно к дому, где управляющая велела мне вызвать полицию.

– Он напал на тебя, – сказала она. – Я хочу, чтобы ему предъявили обвинение.

Конечно, я этого не сделал. Обвинение в нападении со стороны одиннадцатилетки? Он просто вышел из себя, вот и все. Дети нуждаются в наставничестве и заботе. Шестеро, за которыми я присматривал, позже все равно оказались в тюрьме: они не знали, как вписаться в общество. Да, я мог быть образцом для подражания и старался делать это, но это только лишь две смены в неделю. Не так уж много, правда?