Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира

Я не знаю, как обстоят дела сейчас, но раньше тюремная служба стремилась, чтобы около 7 % ежегодного набора сотрудников принадлежали к этническим меньшинствам. Я понимаю их желание иметь более разнообразный персонал – важно отражать внутри то, что происходит снаружи. Но нельзя терять здравый смысл, потому что тюрьма – это не самое простое место для работы. Здесь нельзя позволить себе иметь слабых или неподходящих работников, а это вполне может произойти при найме людей только по этническому признаку. Что действительно важно, так это побудить подходящих людей из числа темнокожих, азиатов и этнических меньшинств подать заявку, и тогда через какое-то время необходимые цифры получатся естественным образом. Если вдуматься, то это верно для любой сферы. Нужно постараться найти идеальных тюремных офицеров: честных, твердых, справедливых, смелых, с жизненным опытом. Другими словами, всесторонне развитых людей. А потом просто заботиться о своих сотрудниках: платить им приличную зарплату и убедиться, что их достаточно, чтобы обеспечить надлежащее обслуживание.

В Бирмингеме была кампания по набору персонала, использующая «ролевые игры» для новых кандидатов на должность тюремного офицера. Она называлась «Центр оценки моделирования работы», или, сокращенно, JSAC. У меня были сомнения на этот счет. Хорошо разыграть сценки в учебном классе – это не гарантия того, что человек будет хорош в реальной жизни, правда? Это просто означает, что он хорошо играет в такие игры. Однако в то время я думал, что однажды смогу получить повышение, а если хочешь подняться по карьерной лестнице, было бы неплохо иметь опыт оценки персонала таким образом. Так что некоторые из нас отправились в этот центр, где было восемь комнат со сценарием, за развитием которого нужно было наблюдать. Мой назывался «Злой человек». Понятия не имею, почему его дали именно мне.

Офицер в штатском делал вид, что он – разбушевавшийся заключенный. Потенциальный кандидат вышел вперед и должен был справиться с ним. Все это снималось на камеру для последующего анализа. Я должен был следить за тем, как соискатель ведет себя, реагирует и говорит. Группа с Северо-Запада пошла первой, и их уровень успеваемости составил 53 %. JSAC хотела 50 %, так что все было хорошо. Люди могут немного ошибиться при выполнении задания, но это все равно позволяет увидеть их потенциал. На второй неделе наступила очередь ребят из Мидленда, и к обеду в среду уровень их успеваемости составлял 23 % – ужасный показатель.

Нас, ставивших оценки, оценивали три главных офицера, чтобы убедиться, что мы набрали персонал правильно и что те, кого считали подходящими кандидатами, на самом деле были такими. Один начальник, парень, говорящий на кокни[27], был недоволен.

– Я хочу, чтобы вы еще раз протестировали всех женщин и всех представителей этнических меньшинств.

– Что? – спросил один из главных офицеров. – Вы не можете этого требовать.

Но мы должны были сделать так, как он велел. Честно сказать, некоторые из людей, которых мы видели, были просто болванами. Некоторые назовут это позитивной дискриминацией[28], но это совсем не позитивно, правда? Работу дадут людям, которые заведомо будут несчастливы на ней, могут получить травмы и вызвать хаос. Если бы нам сказали вернуться и протестировать еще раз всех и выбрать лучших из худших, это понятно – надо же набрать офицеров откуда-то. Но опять же нужно брать лучших кандидатов на эту работу, независимо от расы или пола.

Чуть позже нам сообщили, что крыло К получает нового офицера, женщину, сразу после обучения. Более того, выяснилось, что она уже подавала жалобы расового характера на инструкторов. Это не предвещало ничего хорошего, да? Нам также сказали, что она была полицейским в течение десяти или двенадцати лет, хотя позже выяснилось, что она была клерком в полицейском участке, а вовсе не настоящим копом.

Я полагаю, ее можно было бы описать как типичную представительницу среднего класса. Вся проблема была, безусловно, в ее отношении к нам: не говорите мне, как делать мою работу, я все знаю – вот так она себя вела. Ей и слова нельзя было сказать. И, видно за какие-то мои грехи, меня назначили ее наставником.

В первый же день я в своей привычной йоркширской манере сказал ей: «Послушай, дорогуша, что тебе нужно сделать для начала, так это открыть этот люк в двери, заглянуть внутрь и посмотреть, кого ты открываешь. Ты должна быть уверена, что там не стоит заключенный с ножкой стола в руке, готовый двинуть ей тебя по голове».

В обычной ситуации я бы сказал «придурок», но передумал. И хорошо, потому что она возмутилась и на «дорогушу».

– Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы ты называл меня дорогушей, – сказала она. – И мы никогда не узнаем друг друга достаточно хорошо для этого.

«Да, конечно, девочка, – подумал я, – не ходи по магазинам в Шеффилде, если находишь слово „дорогуша” оскорбительным, – и вообще, как насчет ножки стола?»

В следующий раз, когда я попытался что-то сказать ей, она подняла руку, снова останавливая меня: «Не говори мне, как открывать камеры».