Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира

Следующие двадцать минут прошли как в тумане Они все пили чай как ни в чем не бывало, отвратительно. Двое парней из другого крыла, отрабатывающих здесь дополнительные смены, были в шоке. Не только из-за того, как выглядело тело Никпона, но и из-за поведения сотрудников.

– Как персонал может так себя вести? – спросил один. – Это отвратительно.

После этого он не появлялся на работе две недели.

Я вошел в кабинет, где еще шесть или семь парней пили чай и курили.

– Что с ним такое?

– Просто жесть.

– Это просто мертвый зэк – в чем проблема?

Стандартная болтовня типа крутых ребят.

Я и раньше злился, но теперь я словно дымился от злости. Брэддерс сказала мне отдохнуть, немного подышать воздухом.

На каждого, кто делал что-то полезное, приходилось по крайней мере три бездельника, слонявшихся вокруг, включая этого большого придурка Мистера Трепло из сопровождения на похоронах, который объявил «срочный разбор полетов». Затем менеджер привел трех девиц из офиса, чтобы разобраться в деле Никпона – к счастью, тело уже было прикрыто. Не хватало только красного ограждения, как на выставке, и можно было бы брать плату за вход. Мы с Никки обнялись и пошли в служебную комнату, где она наконец расплакалась. У меня в глазах тоже стояли слезы.

В это же время явились трое из Независимого наблюдательного совета. Когда они просунули носы в дверь, плечи Никки тяжело вздымались, и я, должно быть, тоже выглядел не лучшим образом.

– Мы можем воспользоваться кабинетом?

Они пришли поглазеть, вот и все.

– Нет, черт возьми, не можете, – сказал я и пинком захлопнул дверь.

Мы с Никки переглянулись и рассмеялись. К этому моменту я уже был готов надрать задницу самому принцу Чарльзу.

У меня началась адская головная боль, я чувствовал себя дерьмово, и это не прекращалось до самой ночи. Мне еще предстояло пройти трехчасовой полицейский допрос, и они хотели знать все: события, предшествовавшие происшествию, все подробности случившегося, предысторию Никпона, каждую гребаную деталь. Полицейский был блестящим работником, очень дотошным. Но даже тогда нас, должно быть, перебивали раз десять.

Когда я наконец вышел из тюрьмы, была половина пятого пополудни, и к этому времени только медицинский персонал и дежурный врач спросили, как я себя чувствую. Я не хотел, чтобы незнакомые люди обнимали меня, но было бы хорошо, если бы кто-то из начальства признал, что я, возможно, чувствую себя немного расстроенным.

Покидая Стрэнджуэйс в тот день, я испытывал очень странные чувства. Я вышел из медицинского отделения, прошел по главной улице, миновал ворота, сдал ключи и просто стоял на парковке. Наступала ночь.

Как только я открыл дверь машины и сел в нее, у меня закружилась голова. От меня воняло. Я посидел немного, вышел, снял рубашку и бросил ее в багажник. Автостоянка в это время была забита народом, но мне было все равно. Я расстегнул ремень, сбросил брюки, и они тоже полетели в багажник. Ботинки, носки, все, вплоть до боксеров. Какой-то клоун похотливо присвистнул, как при виде красивой женщины. Я сел в машину и поехал домой.

По дороге я позвонил Эми и сказал, что мне нужно побыть одному. Одежду я выбросил в уличный бак. Я залез в душ и, должно быть, провел там не меньше сорока минут, вылил на себя полный флакон геля, скреб себя с ног до головы мочалкой, просто до мяса. И я все еще не мог избавиться от чертового запаха. Эми принесла мне чашку чая и спросила, не хочу ли я чего-нибудь поесть. Я не хотел. Она снова ушла в маленькую комнату. На следующий день я, как обычно, был на работе, Брэддерс тоже, а позже пришла и Никки. Мы всегда так делали – просто продолжали работать.

С тех пор каждый раз, когда я садился в машину, этот гребаный запах словно окутывал меня с ног до головы. Я не мог и не хотел никому этого рассказывать. Я потратил шестьдесят фунтов на полную чистку салона, хотя денег у нас было мало. Эми, которая не знала, почему я это сделал, пришла в ярость. Я повесил в машину три ароматизатора – красный, белый и синий, – и ей стало дурно. Я тоже постоянно чихал. Я ездил с опущенными стеклами – в любую погоду. Но ничто не меняло запаха Никпона. Однажды около десяти вечера я ехал домой по шоссе А580, и он был сильнее, чем когда-либо, – вонь словно вернула меня обратно в ту камеру. Я свернул с дороги и остановился у обочины. Это было отвратительно. Мне очень нравился этот мой маленький Peugeot 406, и он обошелся мне в 1500 фунтов (примерно 150 000 рублей) – больше, чем я когда-либо тратил на машину. Но я вышел и оставил его там. На мне не было пальто, я был в трех километрах от дома, весь путь пришлось тащиться в гору, но, усталый и замерзший, я шел пешком.