Горькое похмелье

– Я на трибуни все слова забываю… Про вольни Советы почалы говорить! Про то, як хорошо будем жить без власти, – продолжил из зала упрямый рабочий. – Для селянына оны, эти самые Советы, може, й хороши! У селянына все производство в собственном хозяйстве. Коровы, кони, куры, гуси… Навоз на месте, зерно в клуне, капуста в погребе. Сам сеет, сам собирает. Надо гроши, сел на конячку, приехал в город, продал нам, рабочим, сало, муку чи там картопельку… А теперь давайте глянем с другой стороны, на рабочого. Яка у него вольность? Единоличного хозяйства у нас нема. У нас продукция из чего получается? Из заготовки, шихты, уголька, оборудования? И все це не в двори и не в клуне лежит. Привезти надо за сотни верст… От и получаеться: не совпадают у нас интересы с селянином. Нам хозяин нужен. И власть!

Многие делегаты встретили это заявление одобрительным гулом и аплодисментами. Аршинов вскочил со стула.

– Меньшевистские замашки! – закричал он. – Вы выберите управление, сами назначьте цену продукции, за сколько пудов хлеба, скажем, сеялку отдаете!

– А як я цену составлю? – спросил рабочий. – Нам, например, грохоты с Луганска привозят. Только за доставку сёдни одна цена, а завтра друга… И опять же, гроши наперед требують. А откуда оны у меня, когда я ще й продукцию не сотворил? Опять-таки кредитов не стало. Банки закрыти. Та й грошей в них нема.

– Тебе, може, большевики нужни? – выкрикнул сидящий впереди рабочего селянин. – Оны хозяйновать люблять… У нас на селе коммунию устроили! Без согласия обчества. И шо получилось? Коровникы розвалили, половину скотины сгубылы!.. Ты иди до ных! То як раз таки хозяева, яких ты шукаешь!

– А ты нас не стращай большевиками! – вклинился в перепалку второй рабочий. – З имы можно обчий язык найти! Була б работа. И шоб гроши справно платили!.. А у вас, кулаков, только нажива на уме!

– Хто? Це я кулак? – вскричал селянин. – У меня на пальцах, глянь, ногти слезли од работы… То вы сами лодыри…

И они вцепились друг в друга, началась потасовка. Уже кто-то даже стал выламывать ножку стула – оружие пролетариата для закрытых помещений, в отличие от булыжника.

Махно, хромая, взобрался на сцену. Выстрелил вверх, отчего посыпались, искрясь, висюльки люстры и куски штукатурки.

– Тихо! – прокричал батько. И как только зал затих и дерущиеся расселись по местам, он продолжил: – Мы тут создаем первую в мире анархическу республику. Многое непонятно. И дракой мы ничего не решим. Впервые создается общество без власти!..

– А сам з револьвертом! – крикнул кто-то из зала. – И с палкой! Це шо, не власть?

– Мы – войска, потому при оружии. Но мы – не власть! – кричал Махно большому залу. – Мы – вооруженный отряд, каковой защищает вас от всяких врагов, и от белых, и от красных, и от всякой диктатуры. Шоб вы тут мирно трошкы поговорили и на основе Третьей революции, исходя из мирной беседы договорились, як построить новое анархическе общество!

И он возвратился на место.

Зал некоторое время молчал. А потом на сцену, тяжело бухая сапогами, поднялся коренастый Глыба.

– Дозвольте сказать. Я сам большевик, но со своим полком – в армии батьки, потому как большевики тоже разни… Но насчет того, шо у нас кругом воля и свобода, то позвольте запяту сделать! От, к примеру, Задов у нас… контрразведку зробыв. Так його контрразведка, як мыши, росплодылась во всех городах… и по селах… Ночамы расстрелы йдуть… граблять. Яка ж тут воля? Яка свобода? Тут насыльство и беспорядок. И опять же возьмить: ни санитарных, ни банно-прачечных отрядов, ни парикмахеров, як у тех же большевиков, в армии нема. Правда, немало и таких патлатых анархистив, якым парикмахеры не нужни.

– Ну и иди до своих большевиков! – выкрикнул из зала Щусь. Его прическа – длинные спутанные патлы – как бы подвергалась нападению.

– Не поняв ты мене, Федос! – ответил Глыба. – Я про вошей, а ты про большевиков… А зараза начнеться, вошь не розбыраеться в политици, лизе на всякого. И розносе тиф чи другую якуюсь заразу… Я к тому, шоб во всяком деле був порядок, особенно в медицини. Шоб докторов не обижалы! А то чуть шо – «доктор отравыв», чи «не те выризав»… вредитель, словом. От и поутикалы од нас доктора. А больни почти все на кладбищи. Там у ных полна воля и безвластие!..

Зал притих. Самоуверенный, мощный Глыба говорил убедительно.

– Хватит! – вновь вскочил Аршинов. – Вы, Глыба, ведете вражескую пропаганду! Лишаю вас слова!

– Ниякая это не вражеска пропаганда! А сказав я для того, шоб в нову анархическу жизню мы войшлы…

– Все, Глыба! Все!

Зал раскололся. Одни кричали: «Рот затыкаете!» Другие свистели и топали. Третьи аплодировали. Махнув рукой, Глыба спустился в зал.

– Насчет контрразведки, лазаретов – оно верно, – сказал Нестор наклонившемуся к нему Задову. – Давно надо было мне во всем разобраться!.. Но насчет Глыбы у меня тоже вопросы появились! По-моему, Глыба – наш внутренний враг!..