Горькое похмелье

– «Мишка»! Ты шо, конь? – спросил Нестор под общий смех. – Может, у тебя и фамилия есть? Чи у вас, у комсомольцев, только клички, як у собак?

– Шолохов. Михаил.

– Местный?

– С хутора Кружилина.

– Ну от шо, Шолохов Михаил с хутора Кружилина. Ты запомны, шо спасло тебя от смерти бабье сердце. А баба – это семья, двор, дом. Не знаю, чему там вас в комсомоле учат, но баб надо уважать. Подумай над этим, когда в следующий раз дворы, семьи разорять соберешься. – И кивнул Задову: – Дай йому пару плетюганов. Шоб лучше мои слова запомнил. И пускай идее до мамки! «Вояка!»

Галина улыбнулась Нестору. Батько только рот скривил:

– Ну шо тебе так весело, Галя? Всех не спасешь… Скоро нам самим спасаться придеться. Кто тогда за нас слово замолвит? – И он повернулся к Чернышу, взглянул на него.

Черныш промолчал.

– Я в том смысле, шо нам дальше делать?

– Сам видишь, батько.

– Да. Ничего мы тут не взрастим. Дон – як степь после суховея. Большевики скосили казаков, як траву. Ни народу нема, ни хлеба. Один разор… Турки набегали, так и те шо-то оставляли, шоб снова выросло… А сейчас… этот… комсомол. Начисто все подметает!.. Надо возвертаться на Украину!

– Сколько сил потрачено, – вздохнул Аршинов.

– Дуракам пятьсот верст – не крюк. – Нестор смолк, посмотрел на своих бойцов. Те зашевелились. Поняли батьку: додому!

…Застучали копыта коней. В утреннем воздухе хрипло звучали команды ездовых. Маленькая армия тронулась в обратный путь. Поистине тихим стал Дон, голодная, мертвая река. С душевной болью бросали они этот оцепеневший, опустевший, расказаченный край.

В Харькове, в знаменитом здании ЧК на Сумской, Дзержинский мерил шагами просторный кабинет. Здесь же был его заместитель Манцев. Они слушали отчет командующего Внутренними войсками и войсками ВЧК Корнева:

– Банды Махно орудуют в наших глубоких тылах, не приближаясь к линии фронта. Прерывают железнодорожное сообщение. Грабят сахарные заводы. Кое-где взорвали тюрьмы…

– Это общеизвестно! – прервал Корнева Дзержинский. – Избегайте банальностей. Нас интересуют подробности… Кстати, сколько у вас Внутренних войск?

Дзержинский говорил с неистребимым польским акцентом, часто делая ударения на предпоследнем слоге.

– Девяносто тысяч.

– Войск ВЧК?

– Тридцать две тысячи.

– А у Махно?

– Ядро – тысяч пятнадцать… Трудно подсчитать. Сегодня пятнадцать тысяч, завтра шестьдесят. Созовет крестьян для операции и тут же отпустит по домам. Все с оружием. Вчера был на Дону, а сегодня уже под Харьковом. Завтра, возможно, будет под Екатеринославом…

Дзержинский был едок и ироничен:

– У него что, бронепоезда, аэропланы, как у нас?

– Нет. Но в каждом селе его ждут свежие кони. Мгновенные броски от села к селу. Смена коней, как на почтовых станциях.

– Значит, это подлинно крестьянская армия?

– Ну, принято называть «кулацкие банды», – замялся Корнев.

Дзержинский посмотрел в глаза командующему. Редко кто мог выдержать его взгляд. И Корнев тоже отвел глаза.

– Владимир Ильич послал меня в Харьков для быстрейшего искоренения этих самых «кулацких банд», – раздраженно произнес Дзержинский. – С неограниченными полномочиями. Но я не знаю, как воевать с крестьянами. Вы знаете?

– Пока не получается, – честно признался Корнев. – Но, я думаю, нужны методы крайней жестокости. Крестьян надо напугать!

– Гм, – хмыкнул Дзержинский. – Разве мало они видели жестокости за последнее время?.. Ну, попробуйте! Издайте обращение. Составьте черный список сел. Села, зараженные этой анархической махновской болезнью, уничтожайте артиллерией…

И уже через несколько дней Корнев исполнил указание Дзержинского.

Орудия, стоящие на взгорке напротив села, били с открытой позиции. Словно порох, вспыхивали соломенные крыши. Горели скирды. Разлетались мазанки, устилая дворы сухой глиняно-навозной обмазкой. Метался скот. Перья от разорванных взрывами кур, словно конфетти, носились над селом…

А еще через неделю в тех же местах конница Махно налетела на отдельный карательный отряд Латышской дивизии, шедший под дождем по шляху. Латыши не успели перестроиться в каре и в три минуты были изрублены. Сдавшихся в плен, человек шестьдесят, после короткого допроса тоже изрубили. Тела оставили на шляху: пусть другие каратели посмотрят.

Огонь взаимной ненависти разгорался все сильнее. Чахлые поступления хлеба и иных продуктов с Украины в голодающие области резко уменьшились. Ленин слал грозные телеграммы. Но каждый пуд хлеба доставался кровью. Уже было совершенно непонятно, где махновец, а где просто селянин. По всей Республике продолжались где хорошо организованные, где стихийные, «вилочные» мятежи. Болезнь «махновщина» гуляла по стране. Где-то она называлась «антоновщиной», где-то «павловщиной»…

Разномастная, разобщенная, стихийная крестьянская война возникла из гражданской как ее внебрачная и неотесанная дочь. Политики она уже не знала. Лозунг был один: «Бей!» Кто кого перебьет?

В Харьковской тюрьме ВЧК, там же, на Сумской, перед Дзержинским стояли несколько мужиков, пойманных во время одной из акций. Председатель ВЧК ходил вдоль этого ряда, тяжелым взглядом изучал махновцев.