Горькое похмелье

Спустя час на участке Данилевского разгорелся нешуточный бой. Вспыхивали над полем облачка шрапнели. Как солисты, заливались пулеметы. Комкор Кутепов понял Данилевского, оценил обстановку и быстро прислал три батареи, и еще, сверх просьбы, офицерскую пулеметную роту. И били, били равномерно стройные офицерские залпы. Прицельные.

Каретник на коне выскочил из пыли и дыма, как черт: лицо грязное, пороховое.

– Батько, хто ж нас так пидставыв? – закричал он.

– Лёвка, зараза, недоглядел! Сколько раз предупреждав…

Но Каретник не слушал его, кричал свое:

– Невозможно, батько! Уже дойшлы до батареи, гранатой можно було достать. А воны чи догадалысь, чи хто предупредыв? Картечью, як дождём! Перву сотню змелы в канаву наче мусор! Не пробьемся! Крепке офицерье!

Конь под Каретником горячился, то взвивался, то метался в стороны, несмотря на жесткую узду. Нанюхался крови и пороха.

– Шо значит – «не пробьемся»? – заорал Махно. – Собирай хлопцив, сам поведу! Мы их самих – в мусор!..

И они помчались по степи навстречу залпам и картечи. Конные махновцы постепенно обгоняли их, не желая подставлять командиров под пули.

– Батько з намы! Гайда!.. Батько ру́бится!.. Давай, хлопци! Дави!..

…Под кусточком притаился пулемет. Данилевский и без бинокля видел, как конники обгоняли двух командиров. Он узнал Махно. Повстанцы были уже в пределах прицельного огня, метрах в ста. Владислав давно ждал этой минуты. Не из-за угла, не как Брут поразит он этого клятого батьку, а в бою.

– Вон он! – прокричал Данилевский прапорщику. – В белой полупапахе, с длинным волосом!.. Ну, попади, Ключник! Ты ж снайпер!

Но Ключников не отвечал. Данилевский бросил на него короткий взгляд: с виска пулеметчика сочилась кровь.

– Ленту подправь! – заорал полковник унтеру, третьему в расчете. А сам, торопясь, прилег за щиток, невежливо отвалив мертвого прапорщика в сторону.

Тщательно выцеливая, Данилевский нажал на гашетку. Дал длинную-длинную очередь. В нее он вложил всю ненависть, которую накопил в своем сердце за эти годы.

Махно и Каретник упали вместе с лошадьми.

– Есть! – закричал полковник, не сдерживая радости. – Есть, собака!

Он продолжал бить, срезая всадников одного за другим. Но вот кожух забулькал, закипел. Данилевский жал на гашетку, но верный старый «Максим» уже не захлебывался огнем.

– Закипел! И лента кончилась, ваше благородие! – объяснил унтер Данилевскому, все еще сжимающему рукояти. – Тикать надо, оны артиллерию пидтяглы. Скоро вдарять!

…К позиции махновцев, где Тимошенко устанавливал орудия, подскочил повстанец на взмыленной, косящей бешеным глазом лошади. Он сам осатанел от тяжелого боя. Не те оказались белые. Каждый дрался за пятерых. Здорово их начистил Врангель. Как хороший казак шашку – до зеркального блеска.

– Хлопцы! Хто на конях! – закричал повстанец. – Там батько ранетый лежить вмести с Каретником!.. Пидибрать надо, хлопци!.. А ты грай! – обернулся он к Ваньку, который сидел на возу с перебинтованной головой.

Ванёк, схватив гармонь, начал играть нечто радостное, победное.

– Правильно играю? – спросил он у раненого соседа. – Не слышу ж ничего!

– Грай, рязанский! – ответил тот, морщась от боли. – Ты ж не вухамы граешь! А рукы цили!

Ванёк старался. И, словно на призыв гармошки, в самую гущу боя влетела тачанка Фомы Кожина. За кучера был Юрко Черниговский. На сиденье – Лёвка Задов.

Тачанка неслась вслед за осатаневшим повстанцем. Подпрыгивала, попадая в воронки. Дымы прикрывали ее от прицельного огня.

Виктор Черныш смотрел в бинокль на поле сражения. Он увидел, как тачанка на отчаянном ходу попала в большую воронку, осела. Люди вывалились из нее. А колесо, подпрыгивая, покатилось само по себе. В небе вспухали нежные, схожие с шарами одуванчиков, разрывы шрапнелей…

Лёвка Задов, не обращая внимания на свист пуль, на разрывы шрапнели, как младенца, нес на руках Нестора. Он снова выступал в роли няньки. А Юрко и Фома тащили на шинели Каретникова…

Желтые листья еще пока висели на деревьях. Заглядывали в окна хаты. Хлопцы, маршалы Нестора, сидели на завалинке, ждали. Некоторые прислушивались к тому, что происходит внутри.

Каретников тоже сидел на завалинке, держал под мышками самодельные, наскоро сделанные костыли.

– И смотри, якое дело, – философствовал он. – С одного и того ж пулемета. Мене в мякоть – и ничого… а батька в самый конець ногы. Вроде ерунда, а выходыть, хужее не бувае.

А в хате доктор в грязноватом переднике осматривал ногу Нестора. Рядом стояла Галина, держа лоток с инструментами.

– Тэк… тэк… В ступню-то как раз самые неприятные ранения, – говорил доктор, осторожно надавливая то там, то тут, отчего Махно едва не терял сознание, но, сжав зубы, терпел. – В ступне, знаете ли, двести косточек и сухожилий. Сложнейший из созданных природой механизм. Пуля тут все разрушила… Ну, в лучшем случае… в лучшем случае…

– Что в лучшем случае, в общем-то понятно, – нетерпеливо сказала Галина. – А что в худшем?

– В худшем… – Доктор был полноват, добродушен, он давно устал и от болезней, и от больных. – В худшем – гангрена, ампутация… Если вовремя, конечно…