Горькое похмелье

– Да ты шо! – схватил доктора за воротник Задов. – Як ты можешь?

– К большому сожалению, я ничего не могу, – ответил доктор. – Я терапевт… то есть не хирург.

– А чого ж тоди поихалы з намы?

– А вы меня спрашивали? – Доктор посмотрел на Левку снизу вверх. – Вы меня схватили как мешок с картошкой… Здесь нужен хирург! И не просто хирург, а из хорошего лазарета, где есть отделение конечностей. Специалист по этим вот косточкам, который что надо – удалит, что надо – сложит, что надо – сошьет. В лазарете надо будет пролежать не меньше месяца. Потом гипс… ревизия…

– А где ж взять такого специалиста? – спросила Галина.

– Может быть, в Харькове. И уж наверняка в Москве.

Лёвка даже присвистнул:

– Ну вы даете, доктор! В Москви!

Махно приподнялся на локте:

– Та отрезать ее к свиньям – и все! Столяра деревянную ступню выстругают.

– Нет! – вспыхнула Галина. – Еще чего! Возьму пару хлопцев и привезу настоящего!.. Хоть из самой Москвы привезу хирурга…

Доктор покачал головой:

– Голубушка! Хирург – полдела.

– А шо ж тоди, по-вашому, дело? – язвительно спросил Лёвка.

– Лазарет нужен. Чистота. Хороший наркоз. Специальный уход.

…Через некоторое время в той же хате собралось нечто похожее на военно-медицинский совет. Махно сидел на кровати, прикрыв глаза, положив перевязанную ногу на табурет. Его окружали все «маршалы». И «теоретик» Аршинов. Он-то и предложил первый:

– Мир с красными! На достойных условиях! Они тоже нуждаются в нашей силе!

– Шо? Из-за моей ноги? – открыл глаза и в негодовании привстал Махно. – Та я ее лучше сам пилкой отпыляю!

– А ты, батько, не один тяжело раненный, – заметил Черныш. – У нас тяжелых сотни четыре. Но и не только в этом дело… Первая конная уже тут. Появилась и Вторая конная. Побьют красные Врангеля… А договоримся по-хорошему, и нам будет легче.

– Уже було таке. Договарювалысь… по-хорошему, – сказал Каретников. – И чем кончилось?

– Нельзя большевикам вирыть, – согласился Калашник. – Все равно обмануть!

– Мы, товарищи – крестьянская армия. А у красных кругом начались крестьянские восстания. Может, поймут, что не та у них политика… Ну не может человек долго на раскаленной плите сидеть! – авторитетно заявил Аршинов.

Махно закашлялся. Все смолкли и смотрели на него.

– А если бумагу… с печатями? И шоб подписи ихнего правительства. Может, даже самого Ленина. Шоб нам кусок земли дали. Ну, хоть тот же Александровский уезд! Мы б показали, як надо на земле хозяйновать!.. Скажи, Аршинов: може быть Третя революция мирной? Ну, посмотрят люди на нас и сами захотят так, як мы, жить: вольно, по-анархистски?

Аршинов задумался:

– Вполне возможно. Вопрос неизученный. Ни у Кропоткина, ни у Бакунина ничего нет про Третью революцию!..

– Лёвка, связывайся с Харьковом, – велел Махно. – Поговори с ними… хорошенько так поговори. Прощупай, шо они думают по вопросу замирения?

Наступала зрелая осень. И хотя поля вокруг поросли бурьянами, над ними вились в последней рабочей радости пчелы, искали добрый взяток. Знали: у всяких позднецветущих будяков и чертополохов нектар самый густой и сладкий. Природа жила по мудрым законам, стараясь не замечать людей. Ну не посеяли подсолнечник, зато чертополох вымахал знатный.

К селу Ненасытное подъехала кавалькада: человек двадцать офицеров, кавалеристов с выправкой бывших гвардейцев, улан или гусар. Подрессоренная коляска. Кавалькада проследовала к окраине села и дальше, к хате Марии.

На этот раз Данилевский появился здесь, не скрывая своего полковничьего великолепия. На нем был мундир с орденами, шевроны, нашивки. Он рад был хоть один раз показаться здесь не в зипунчике скрывающегося беглеца, а так, как могло быть в лучшие годы.

Скрывшись в хате, он через некоторое время появился на крыльце с младенцем на руках. Младенец был еще очень мал и слаб, но орал уже громко, по-полковничьи. За Данилевским вышла Мария, смущенная, с двухлетней Винцусей. Спасительница пана Владислава светилась здоровой красотой украинской молодицы в расцвете лет. Право, было чему позавидовать!

– Господа! – заявил Данилевский. – Прошу любить и жаловать. Моя жена и спасительница Мария Афанасьевна, дочь Винцента, сын Иван…

Офицеры взяли под козырек. Почти празднество: и свадьба, и крестины, и дни рождений одновременно.

…Потом они ехали в коляске, которая, покачиваясь, мягко бежала по шляху. Офицерский конвой следовал за ними. Конь полковника бежал в поводу за коляской.

– Больно уж красиво ты приехал! – сказала все еще смущенная Мария.

– Второго такого раза, полагаю, не будет, – тихо ответил Владислав. – Надо же и тебя чем-то порадовать!

– Почему не будет? – так же тихо спросила Мария. – У вас же такая великая сила. Я танки видела. Ужас! Страшилища!

– Танки есть. Людей нет. Выбиты в боях. Самые надежные, офицеры и унтеры, вояки, ветераны… Нет их! Вообще нет – кончились, и не будет больше… Маша, красные победят, и скоро. Если выживу, уедем. Далеко.

– Говорят, красные какую-то амнистию объявили.

– Думаешь, не остаться ли нам здесь?.. Нет, они не простят. Да и я их не прощу.

Мария посмотрела на его шрам, на изувеченную руку, потом взяла ее, прижалась губами: