Город, который будет [сборник 1982, худ. Ю. Гершкович]

И правда, увидели. Является он к обеду с новой посудиной: крышка — не крышка, миска — не миска, а так, будто детская формочка для куличей. Знаете, ребятишки «пекут» куличи из песка? А это Лёша загнул молотком у крышки края. Стали они волнистыми, зато высокими, вот и получилась большая глубокая посудина. Подставил её повару, тот целый половник опрокинул, а в миске меньше половины.

— Лей ещё, — говорит ему Лёша. — Раньше вы надо мной смеялись, теперь я посмеюсь… Больше всех съем.

И вилкой ничего царапать на миске не надо: без того заметная, все знают чья — Лёшина!

Я даже позавидовал Лёше и у нашего повара спросил, нет ли ещё и для меня другой крышки: тоже хотел сделать такую же чудесную миску. Да крышки не нашлось подходящей.

Всё лето мы работали вместе. А когда расставались, Лёша подарил мне свою миску и ещё рисунок.

Рисунок я вставил в рамку и повесил дома на стенку. А в миске мама испекла красивый и вкусный пирог. Кто ел, все хвалили:

— В чём это испекли? В каком «чуде»?

— Не в «чуде», а в Лёшиной миске!

С тех пор, когда у нас дома праздник и надо пирог печь, сразу кидаются искать Лёшину миску.

Чукай

С таким не пропадёшь

Не помню уже, когда он к нам привязался. А только идём мы по лесу, а рядом пёсик бежит — сам чёрненький, гладкий, хвост аккуратным калачиком на боку, уши торчком, слушают, а нос таким хитреньким треугольным мыском. И всё в нашу сторону поглядывает: не прогоним ли? А зачем прогонять — вместе-то веселее! Наверное, когда мы в посёлок заходили, кто-то из наших его приласкал — вот он и увязался за нами.

Мы не быстро шли: у кого за плечами тяжёлый рюкзак, у кого — спальный мешок, палатка. Пёсик тоже не торопился, иногда отставал даже: всё принюхивался, прислушивался к чему-то. А то вдруг вперёд забежал да как зальётся — настоящий звонок!

Вася, наш техник, винтовку скорее взвёл, мешок с плеч долой — и за ним. Где-то поблизости затрещали кусты, воздух захлопал — ах-ах-ах-ах! — ударил выстрел. Смотрим, возвращается Вася и держит глухаря за крыло. Другое крыло по земле волочится — такой здоровенный, как настоящий индюк! Он бруснику на поляне клевал, наелся, отяжелел — вот и не смог быстро подняться. А Чукай — так звали собаку — почуял его и позвал нас.

— Ну, — говорим, — с такой собакой в тайге не пропадёшь с голоду! И себя прокормит и нас всех!

Вкусная сгущёнка

Нашли мы в лесу между высоких сосен место красивое. Вокруг сушняка для костра сколько хочешь. Внизу ручей журчит. Разбили палатку и спать в ней легли — очень устали за день. А продукты оставили рядом с палаткой: небо чистое, дождя, конечно, не будет — что с ними случится! Да и сторож у нас теперь: Чукай.

Утром встали — всё на месте: и крупа, и сахар, и сухари. Только вот банка со сгущённым молоком в стороне почему-то валяется, на боку. Заглянули в банку — она пустая, и так чисто вылизана — даже блестит. Эту банку с вечера кто-то из нас открыл, она почти полная оставалась, а Чукай не смог удержаться, очень уж он сгущёнку любил.

С тех пор мы всегда от него начатые банки прятали: на деревья повыше ставили, в палатку забирали. Нам не сгущёнку жалко — боялись, Чукай порежется об острые края банки.

А больше он никогда ничего не трогал.

Пропал карандаш

Утром каждый из нас брал пустой рюкзак, геологический молоток и лопатку и шёл на свой участок добывать образцы. И Чукай тоже за нами бежал. То за одним, то за другим — за всеми по очереди.

Однажды он и со мной побежал. Далеко в лес зашли, и, пока я работал, записывал, где какой камень нашёл, он где-то рядом по кустам гонял и совсем не мешал мне. А потом вдруг я потерял карандаш, которым писал. Выронил случайно, а найти не могу: трава кругом густая, высокая. Вот обидно: мне работать нужно, а тут — хоть за карандашом возвращайся в палатку. Я тогда крикнул:

— Чукай! Чукай!

Он сейчас же примчал: бока тяжело дышат, мокрый язык изо рта вывалился, бокам дышать помогает. Наверное, за мышью охотился — вот и запыхался.

Прибежал, лапы смешно растопырил и смотрит мне прямо в глаза: зачем, мол, звал?

А я ему под нос тетрадь сую:

— Нюхай, нюхай! Ищи!

Чукай морщит нос, отворачивает — не нравится ему так. Тогда я бросил тетрадь под дерево, чтобы он видел, и кричу:

— Ищи! Ищи!

Он подошёл к тетради, понюхал и принёс мне в зубах. А я ему снова:

— Ищи, Чукай, ищи!

Тогда он, наверное, всё понял: побегал-побегал по поляне, гляжу — несёт карандаш.

Я очень обрадовался и почесал Чукаю за ухом, как он любил, и спасибо ему сказал. А на карандаше остались отметины от острых его зубов.

Чужие собаки

Много разных камней, образцов нашли мы. Но тут у нас кончился хлеб, и сухари мы съели. Только тогда мы поняли, как всё невкусно без хлеба. Даже мясо, даже сгущённое молоко!

Вышли мы из тайги в посёлок — за сухарями, за хлебом.

В посёлке жило много охотников, и у каждого собака была. А у некоторых даже по две собаки.