Город, который будет [сборник 1982, худ. Ю. Гершкович]

«Страшного ничего нет», — говорю я себе. А самому страшновато становится: вдруг товарищи подумают, что меня медведь утащил? Вдруг на самом деле зверь ходит рядом?

Прислонил рюкзак к сосне, а сам на дерево залез. Сперва на нижний сучок, потом поднялся повыше, до самой макушки: может, думаю, увижу палатку. Да только разве увидишь её отсюда? Кругом одни вершины — сосны, кедры, ёлки. Одна выше другой. Стоят не шелохнутся. А с неба дождь накрапывает.

Поглядел я прямо, налево, направо — то же самое. Изловчился, назад глянул — и чуть от радости сучок из рук не выпустил: там, вдалеке, на горе три неподвижные фигуры виднеются и прямо на меня смотрят! Родненькие мои, дорогие, золотые, каменные!.. Даже не пойму, отчего я им сразу так обрадовался. Вот что значит в чужих местах встретить старых знакомых! Гляжу на них, а сам соображаю: так-так, они ведь лицом к реке стоят. Значит, если я теперь пойду в эту вот сторону, обязательно выйду к реке.

Заметил, куда мне идти нужно, слез на землю и чуть не бегом припустил. Даже забыл, что за спиной тяжёлый рюкзак.

А берег оказался недалеко, и по берегу я совсем просто добрался до палатки.

Скинул со спины мешок, поглядел на гору, помахал болванам рукой: спасибо, мол.

Выходит, и болваны могут быть иной раз полезны. Конечно, если они каменные.

Лешина миска

У нас в экспедиции у каждого своя миска была. Обычную тарелку кто же берёт с собой в лес — в первый же день разобьёшь! А миска — небьющаяся, алюминиевая и совсем лёгонькая. Поел, скажем, суп или кашу, миску прямо в реке ополоснул — и в рюкзак.

Миски все одинаковые, и чтобы не перепутать, каждый свою отмечал: возьмёт вилку и нацарапает снизу на донышке — Миша там или Петя.

Кажется, такой уж пустяк — миска! А вот обойдись без неё попробуй…

Однажды переправлялись мы на плотах через таёжную реку. Река не очень широкая, но быстрая. А ещё там торчали со дна опасные камни: сверху-то не видно, они под водой, а ударится плот о такой камень — может перевернуться. Или, ещё того хуже, разлетится по брёвнышкам.

И вот все переправились благополучно, остался на другом берегу один только Лёша-художник. Мы потому его художником звали, что очень он любил рисовать в свободное время. А вообще-то Лёша вместе со всеми работал: копал в земле ямы-шурфы, доставал из них пробы, носил рюкзаки. И был у Лёши любимый сундучок. Нагрузятся все, бывало, — палатки на спину взвалят, инструменты, а Лёша сверх всего сундучок тащит. Ещё посмеивается над нами:

— Вам тяжело, а мне сундучок помогает — он у меня волшебный!

И правда, в Лёшином сундучке не обычные вещи хранились — рубашки да костюмы, — а разные краски, карандаши и рисунки. Все устанут после дороги, и кто спит-отдыхает, кто с товарищем в шашки сражается, а Лёша достанет краски, сядет на сундучок и рисует. Он всё рисовал: и лес, и людей, и наши палатки. Однажды меня тоже нарисовал — очень похоже получилось.

В тот день Лёша с утра тесал брёвна, сколачивал плоты, даже позавтракать не успел. Так и поплыл на своём маленьком плотике — с миской в руках: сидит верхом на сундучке, кашу уплетает.

И вдруг совсем недалеко от берега наскочил плот на камень. В один миг всё в воде оказалось: и сундучок, и Лёша. Река там, хорошо, неглубокая, да течение с ног сбивает. К тому же вода холодная: речка течёт с высокой горы, где тают снега. Кинулись мы на помощь — кто доску Лёше протягивает, кто верёвку кидает.

— Хватайся! — кричим. — Утонешь!

А он и не слышит: сундучок потерял. Стоит по грудь в воде и руками шарит по дну.

Только выбрался на берег, сразу сундучок открывать: не попала ли внутрь вода, не испортила ли краски? Улыбнулся потом:

— Живой!..

— Вижу, — говорю, — что живой: руки-ноги целы!

— Да нет, это я про сундучок: не протекла, значит, в него вода…

А миску и не пожалел: уплыла ведь миска вместе с кашей…

Впрочем, вскоре пришлось пожалеть.

Развели мы костёр, супу наварили, сели обедать. А Лёше-то не из чего есть.

— Ладно, — говорит, — обожду, пока у кого-нибудь освободится.

Ну жди… А суп тем временем остывает. Вспомнил тут повар, что где-то у него лишняя крышка от кастрюли была, тоже алюминиевая.

— На, держи, — говорит, — хоть крышку, ешь из неё.

Стал теперь Лёша из крышки обедать. Крышка широкая, плоская, много супу в неё не нальёшь, каша и та расползается. Да и ложкой зачерпывать неудобно. Только приладится, а все другие уже пообедали. Придёт за добавком, а в котле всё холодное.

— Тебе бы, Лёша, не сундучок — миску надо было спасать, — шутили мы над ним.

А Лёша сперва молчал, будто его не касается, а про себя всё же злился, наверное. Что-то придумывал. Положил, гляжу, крышку на камень, стал по ней молотком колотить.

— Ты чего это?

— Да так, — говорит, — постучать захотелось…

— Ладно, не рассказывай, сами увидим.