Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица

Письмо Марии, как и прочие ее показания, написано от руки химическим карандашом и каллиграфическим почерком – очевидно, она очень старалась быть как можно аккуратнее. В своем письме Мандель просит об отсрочке приговора, ссылаясь на то, что ей приходилось самой зарабатывать на жизнь, и объясняет, что после аншлюса она потеряла работу на почте из-за того, что не была членом нацистской партии. Она отмечает, что дядя помог ей найти новую работу в Лихтенбурге. «В 1942 году все концентрационные лагеря перешли под контроль СС, и тогда по собственному согласию я вошла в состав СС, но только в качестве гражданского служащего»¹⁰.

По словам Мандель, большая часть ответственности лежала на других людях, а она лишь выполняла их приказы. Перечисляя некоторые из совершенных ею жестокостей, Мария заявляет: «Я могу лишь думать, что это, должно быть, был какой-то другой человек, поскольку ни одно из обвинений не имеет ко мне отношения». Далее она ссылается на письма, написанные в ее защиту и представленные суду. В конце концов она просит о помиловании ради своего престарелого отца. «Ради моего старого отца, который полагается только на себя, я хотела бы попросить господина президента о помиловании»¹¹.

Мария ни разу не выразила сожаление, не извинилась и не взяла на себя ответственность за свои действия.

Преисполненная тревоги и надежды, она стала ждать ответа.

Глава 94Сочельник 1947 года

Идет снег, и солнце садится в это последнее воскресенье перед Рождеством.

С каким боевым духом в сердцах людей, с какими заботами мы сейчас живем, не имея ни малейшего представления о том, как посвятить себя волшебству Рождества?

Комендант Артур Либехеншель, из письма¹

21 декабря 1947 года, всего через день после того, как многих из подсудимых по делу об Аушвице приговорили к смерти, наступил Рождественский сочельник. Данута Войнар-Гурецкая ярко запомнила ту ночь. В тюремном блоке было тихо, никто не кричал и не хлопал дверьми, как обычно. Заключенные были одни.

В камере Дануты женщины погрузились в раздумья.

Было уже четыре утра, и, хотя темнота ночи медленно надвигалась на них, свет еще не включили. Сумерки Рождественского сочельника навевали воспоминания о прошлом, о людях, с которыми узники когда-то делили радости праздника. Счастливое детство, многообещающие школьные годы, военное время…

Внезапно далекий красивый звук нарушил задумчивую тишину. Сначала это был хор из нескольких мужских голосов, но с каждой секундой он становился все сильнее и многоголоснее. Неужели кто-то привел в тюремные стены группу певцов-колядовщиков, чтобы поднять заключенным настроение в канун Рождества? Внезапно в камере зажегся свет, и в дверях появилась надзирательница Кунда. «Слушай, немцы поют свои колядки. Ну не мило ли? Я оставлю двери открытыми, чтобы все могли послушать».

Хор крепких мужских голосов, доносящийся из камер на втором этаже, казалось, охватил всю тюрьму. Stille Nacht. Heilige Nacht. В сладкой мелодии этой колядки было что-то трогательное, да и в самой ситуации тоже. Двадцать три из этих сорока поющих мужчин были приговорены к смерти всего за несколько дней до этого².

Глава 95Жаба