Граф Карбури – шевалье. Приключения авантюриста

Это была актриса императорских театров Дарья Дмитриевна Корсакова.

В то же время, протискиваясь через лес чьих-то ног, сопровождаемый дамским визгом и чертыханьем мужиков, из толпы на четвереньках выполз грузный мужчина. Его новый дорогой камзол был невероятно грязен, остатки пышных кружев на груди и манжетах представляли весьма жалкое зрелище. Подмышкой он держал скомканный и спутанный парик неведомого цвета. Лицо его тоже было в грязных разводах, а глаза несчастны. Отдуваясь, он сел прямо в грязь и, подняв голову, встретился взглядом с Дарьей Дмитриевной, которая с удивлением и ужасом смотрела на него.

— Денис Иваныч!

— Дарья Дмитриевна! Дашенька! Бог мой, стыд-то какой!..

Фон-Визин тяжело поднялся, попытался было почиститься, да только и махнул грязной рукой.

— Хороша наша деревня, да улица грязна… — Вяло пошутил он. — Вы какими судьбами в Петербурге?

Дарья Дмитриевна была очень рада встрече. Только утром прибыла она из Москвы, очень устала, но была несказанно рада встрече и с тётушкой, и с кузеном. Все эти годы мечтала Дашенька помириться с дядюшкой, который её ни знать, ни видеть не хотел… Но если признаться честно, то гнев его давно прошёл. За годы, проведённые на войне, он научился ценить людей, долго не мог смириться со смертью своего воспитанника, и потому теперь любовь близких людей была для него особенно ценна. К тому же государыня при каждой встрече обещала помирить его с племянницей, которую очень хвалили все знатоки театра.

— Я записку Вам отправила с нарочным. — Сказала Дашенька, ласково глядя на Дениса Иваныча. — Разве Вам никто не передал, что меня императрица специально вызвала… Она хочет, чтобы я во всех праздничных спектаклях участвовала… И в «Бригадире» Вашем тоже… Я Вам в записке написала, где нынче остановилась, я у дядюшки не могу, Вы знаете… А в театре мне сказывали, что Вы завтра непременно на репетиции будете… Мне много чего Вам сказать надобно…

Фон-Визин Дашеньке необычайно обрадовался. Он её всегда любил, а заполучить на первое представление своей пьесы такую актрису, было вообще страшным везением. Наконец-то разрешено было поставить на придворной сцене «Бригадира», во всю шли репетиции, Иван Афанасьевич Дмитревской, руководивший постановкой, только что не ночевал в театре. Денису Иванычу очень хотелось тут же обсудить, обговорить с Дарьей Дмитриевной все подробности, но он прекрасно понимал, каким пугалом был сейчас перед ней, да и время поджимало — ему нужно было торопиться…

— Дашенька, душа моя, Дарья Дмитриевна, — только и взмолился он. — Должен я извиниться и откланяться. Поверите ли — у меня сегодня аудиенция в Царском селе вечером, по моей же просьбе, а когда теперь эту грязь смою — не ведаю… — Он было наклонился, чтобы ручку поцеловать своей любимице, да вовремя спохватился. — Не пережить мне того позора, что перед Вами в таком виде стою…

Дарья Дмитриевна засмеялась, достала кружевной платок, вытерла его лицо.

— Грязь — не сало, высохла и отстала… Так у нас говорят? Платок возьмите, я ещё один дам…. Я видела Вашего Ваньку… Он здесь недалеко, сразу за церковью стоит…

Фон-Визин, прощаясь, ещё раз извинился.

— Простите нелепость встречи нашей, Дарья Дмитриевна. Рад несказанно, что Вы в Петербурге нынче. Обо всём переговорим непременно… Домой ко мне во всякое время приходите, жене моей радость большую доставите… Слава Богу, нынче она дома осталась, отродясь толпы не любит…

Фон-Визин, хромая, побрёл разыскивать своего Ваньку, с трудом протискиваясь между каретами. Дарья Дмитриевна проводила его улыбкой, и решила всё-таки подойти к монументу поближе — слишком тесно её судьба была связана с Петром Великим, который возвышался теперь над площадью…

С наступлением темноты в городе вспыхнули сотни огней, освещались дворцы и набережные, немногочисленные мосты и суда на реке. Монумент был весь залит светом.

Праздник удался на славу.

Только к ночи длинный- длинный императорский поезд подтянулся к Царскому селу. Застоявшиеся лошади бежали прытко, кареты ярко освещались выносными фонарями, но день был трудным и долгим, и многие из вельмож, сопровождавших императрицу, крепко спали, спрятавшись за плотными занавесками своих экипажей. Даже те офицеры, которые должны были эскортировать государыню, потихоньку дремали в седле. Дремала и сама императрица, положив усталую голову на плечо Сашеньки Ланского. Но едва проехали заставу, задул снова северный ветер, да такой сильный, что затрещали, забились флаги, украшавшие кареты. Екатерина пристраивала голову на плече у Сашеньки то так, то этак, и, в конце концов, села, взявшись за неё руками.

— Всё болит головушка? Никак не проходит? — Участливо спросил Ланской.

— Болит, чтоб её! — Потёрла она свои виски. — И всё сильнее…

— Может, остановиться? Призвать лейб-медика?

Екатерина только руку сумела поднять.

— Едем, едем быстрее… Мне бы только до постели добраться… Никому никогда не говори, Сашенька, про пароксизмы мои… Не хочу, чтоб мои люди меня жалели… Это, друг мой, Сашенька, только тебе дозволено… Ты и жалей…

— А я и жалею! Ох, как жалею…