Греческий мир в доклассическую эпоху

Они совещались с Ареопагом — высшим судом, гордившимся тем, что его будто бы учредили сами боги. Его членами становились пожизненно. Это были евпатриды (εύπατρΐδαι, «благородные»): в некоторых греческих государствах в эти древнейшие советы допускались только главы семейств, — но истинно ли это для Ареопага VII века до н. э., остается неясным. Назначение другой сходки — народного собрания (έκκλησια), включавшего всех граждан полиса, оставалось в ту пору размытым и во многом формальным, так как за ней не было решающего голоса.

На протяжении этого периода, ознаменовавшегося политическим развитием, искусство тоже не стояло на месте. Первым мастером в афинской (протоаттической) вазописи стал Аналат (ок. 700 г. до н. э.); позже работал вазописец Несс (ок. 620 г. до н. э.). Обратившись к достижениям коринфской ориентализирующей керамики и к чернофигурной технике, эти художники порвали со строгой геометрикой и дали прорваться наружу собственной яркой индивидуальности — мощной и напористой, пусть еще несколько грубоватой.

Приблизительно в. 632 г. до н. э. (по другой версии, после 621 г. до н. э.) влиятельный евпатрид Килон (зять Феагена, диктатора Мегар) дерзнул было совершить автократический переворот в Афинах, напав на Акрополь. Его попытка провалилась, а сам он был убит, — вероятно, из-за того, что афинян возмутила поддержка, оказанная ему из Мегар. Вполне возможно, Килон отстаивал радикальные взгляды и надеялся, что ему сыграет на руку недовольство граждан текущей аграрной политикой (об этом подробнее в разделе 3); но, если это было так, то он действовал преждевременно, так как афиняне, в большинстве своем, еще не разделяли такого радикализма. И в любом случае его неудавшийся переворот не был изначально вдохновлен демократическими идеалами, а скорее, явился результатом жарких схваток между аристократами — главами различных кланов евпатридов. Когда мятеж был раздавлен, сообщники Килона укрылись в храме — неприкосновенном убежище, — но были убиты по повелению другого влиятельного рода, Алкмеонидов. За такое святотатство их изгнали из Аттики. Позднее враги отзывались об Алкмеонидах как об «аристократах-разбойниках», хотя их кровожадность, возможно, оказалась достаточно типичным проявлением ненависти, которую питали друг к другу вожди враждующих кланов.

Так или иначе, наступила тревожная пора смут. Как бы ни обстояло в действительности с «радикализмом» Килона (или клана Алкмеонидов), по-видимому, афинские граждане, знавшие о том, что в других краях греческого мира уже записывают законы (сперва, очевидно, на Крите, а затем в Южной Италии и на Сицилии), с возраставшим недовольством переносили правление евпатридов-тесмотетов и судей с их произвольными устными решениями, не закрепленными никаким писаным законодательством. Ибо в 621–620 гг. до н. э. граждане поручили некоему Дракону (иначе называемому Драконтом) кодифицировать афинские законы. Это не обязательно означает, что он был избран архонтом: может быть, он просто получил особое личное назначение на должность законодателя, как это уже случалось ранее в Локрах Эпизефирийских, в Катане и других полисах.

Драконовский свод законов, не вылившийся в «конституцию» (представление, согласно которому он ввел нечто подобное, возникло позже и является анахронизмом), порой истолковывали как попытку евпатридов заглушить народный ропот, которым дерзнул было воспользоваться Килон. Мы не можем быть уверены в истинности такого мнения, и все же благодаря законам Дракона был сделан важный шаг вперед, по крайней мере в одном отношении, — а именно, в своем определении смертоубийства. Ибо в этих законах впервые появилось понятие умысла (как явствует из повторного обнародования свода в V веке до н. э.)¹⁰: таким образом, было проведено разграничение между преднамеренным и случайным убийством, или убийством, совершенным при смягчающих обстоятельствах. Так Дракон положил начало государственному вмешательству в кровавые родовые усобицы. Ранее они затрагивали исключительно отдельные кланы и семьи и «доставались по наследству» родичам жертв, — отныне же государство попыталось взять на себя главенствующую роль в усмирении вражды, провозгласив, что подобная резня оскорбительна для чтимых общиной богов, и объявив всякого злодея, пролившего кровь, нечистым в религиозном смысле.