Греческий мир в доклассическую эпоху

Но Солон с большой жесткостью применил свою власть. Он отменил все долги, залогом которых стала земля или личная свобода, и впредь воспретил давать взаймы под залог свободы: так все формы долгового рабства были упразднены. Те, кто лишился своих наделов, получили их обратно. Солон сам скажет о своей заслуге:

Я убрал позор

Повсюду водруженных по межам столбов.

Была земля рабыней, стала вольною¹⁸.

К тому же он приказал разыскать и выкупить всех проданных в рабство, куда бы их ни угнали. Солон также «урезал долю прироста»¹⁹ — иными словами, ограничил ссудный процент до приемлемого уровня.

Солон добился удивительных результатов. Но он прекрасно понимал, что ему удалось это лишь благодаря хитрому подспудному компромиссу — маневру проницательного и бдительного распорядителя.

Я меж народом и знатью, щитом прикрывая обоих,

Стал, — и ни тем ни другим кривдой не дал побеждать, —

заявлял он сам; и вот теперь многие «затаили обиду»²⁰. Он приструнил алчность богачей-заимодавцев, и они понесли немалые убытки, что, разумеется, не могло прийтись им по нраву. Вместе с тем вполне возможно, что он спас их от куца горшей участи, ибо не допустил полного передела земли на основе всеобщего равенства, — а именно этого требовали его сторонники-бедняки (как и в других греческих краях).

Ибо Солон, насколько можно судить по сохранившимся скудным свидетельствам, был по своим убеждениям одним из величайших в истории ревнителей умеренности. Он хотел устранить несправедливость, но избегал обеих крайностей, — а это роль чрезвычайно трудная и неблагодарная, как и поныне ежедневно показывает история. Однако следует добавить, что эта его тяга к умеренности — пусть он и отказал беднякам в радикальном переделе земли — в конце концов привела к своего рода общественному перевороту, в ходе которого свободное крестьянское большинство, былые жертвы угнетения, составило основу афинского общества, остро сознававшую свои личные права. Не нужно отрицать, что именно к этому к стремился Солон. Он не предвидел лишь одного следствия: вызволение из кабалы всех ёкт^юрсн. поставило в большое затруднение заимодавцев, разом потерявших даровую рабочую силу Им оставалось только ввозить из чужих краев огромное количество рабов, — хотя это явление стало ощутимо сказываться лишь много лет спустя.

Забота Солона о простых гражданах проявилась и в иных областях. Он был первым, кто наделил каждого гражданина правом возбуждать судебное разбирательство. Так, в ход тяжбы могла вмешаться третья сторона, защищая того, кто понес обиду, и «обида каждого стала общим делом». Здесь следует отметить одну чрезвычайно значимую подробность: вмешивающееся лицо имело право действовать независимо от своего семейства или рода. Старинные кровнородственные узы, подточенные и ранее, отныне заметно ослабли. По-ви-димому. они ослабли и еще в одном звене, ибо, желая упрочить драконовские меры, согласно которым пеню за убийство должно взыскивать государство, а не семья или род убитого, — Солон вовсе запретил семье жертвы убивать убийцу; взамен она должна была возбудить судебный иск весьма сложного свойства. Правда, здесь дело далеко не продвинулось: общественная власть оставалась еще довольно слабой. Зато был сделан важный шаг, призванный укрепить ее могущество.

Однако Солон отнюдь не задавался целью ослабить все кровнородственные связи. Напротив, отлучив, с общего согласия, родичей от расправы над убийцами, в другом отношении он явно стремился возвысить и упрочить роль семьи. Ибо некоторые из его постановлений (если Плутарх прав, приписывая Салону их авторство) свидетельствовали о намерении защитить семейную собственность. В частности, Солон провел закон относительно категории женщин, которых в Афинах называли еткХцрог. Как уже говорилось в Главе I, это были девушки, не имевшие братьев. Такая единственная наследница становилась «предметом спора» (ётйбисо^). Иными словами, ей надлежало выйти замуж за ближайшего родственника по отцу — согласно установленному порядку первенства, начиная с его брата. Такое положение вещей ясно показывает, сколь беззащитную роль отводило афинское государство женщинам, — особенно в ту пору, когда окрепшие демократические настроения стали навязывать большинству общественные нормы, опиравшиеся на подобные ограничительные меры. Хотя и здесь, как в прочих местах, у женщин, благодаря их ведущей роли в некоторых религиозных празднествах²¹, оставалась спасительная отдушина. Афинские поэты — трагики и комедиографы — вскоре примутся свободно рассуждать о бесчисленных парадоксах женской натуры.