Грядущая тьма

— Барон, бросайте передо мной плащ.

— А у меня нету плаща, — с грустью сообщил Краевский. — Но я могу понести вас, сударыня!

— Убери руки, нахал, чего ты лапаешь? — взвизгнула Илецкая. — Руки, говорю, убери!

— Простите, сударыня, хотел помочь…

— Я тебя сейчас…

— Прекратите балаган, — огрызнулся через плечо Рух. — Нашли время.

— Он меня за сиськи, как потаскуху, хватал, — пожаловалась Илецкая. — И не скажу, будто мне не понравилось, но…

— Да хватит уже, — оскалился Рух, невольно позавидовав храбрости барона Краевского. Это же надо додуматься, живую ведьму без спроса за титьки хватать. Или храбрый, или дурак. И одно другому нисколечко не мешает.

Пахло странно. Не то чтобы неприятно, но… Сладковато, кисло и пряно, будто где-то совсем рядом свалили груду переспелых, лопнувших от сока, буреющих груш. Под ногами чавкала навозная жижа, кишащая странными, прежде невиданными насекомыми с кучей уродливых отростков, атрофированными крыльями и лишними конечностями. Рядом с дорогой расселась громадная облезлая крыса и удивленно разглядывала незваных гостей. Глаза животинки превратились в гроздья черных ягод и свисали с мордочки неряшливой бахромой. Брр, ужас какой… Деревенские домишки оплыли и рассохлись, бревна искривились и треснули, искрошились, сгнили или превратились в камень и матово поблескивающее стекло. За палисадником, словно ни в чем не бывало, прогуливались куры. Этим дурам все нипочем. Перья выпали, обнажив дряблую, покрытую язвами и коростами кожу. Среди шумного гарема гордо вышагивал петух с разорванным животом. Подруги суетились и кудахтали, клюя волочащиеся по грязи и помету кишки. Одна вдруг всполошилась, присела и снесла комок черной слизи с недоразвитым, уродливым цыпленком внутри. Боженька, прости и помилуй, если ты все-таки есть…

— Люди где? — с придыханием спросил идущий правее Чекан.

— Здесь они, больше негде им быть, — отозвался Рух медленно шествуя дальше по улице. — От солнышка спрятались. Представь, спишь, никого не трогаешь, просыпаешься, а у тебя, к примеру, ни ручек, ни ножек, а жена рядом лежит, похожая на зубастый раздутый мешок. А детишки, кхм, лучше не думать… Тут волей-неволей в подполье уйдешь.

— Или могли в лесочек утечь, — дополнил Захар. — С испоганенными Гниловеем такое часто случается. Манит их сырое и темное, падл.

— Да нет, тут они, рядышком, — отрезал Бучила и, как водится, не ошибся. Они почти добрались до центра деревни, когда в одном из домов приглушенно зашуршало и донесся сдавленный стон. Скособоченная дверь резко открылась, и через порог, цепляясь кривыми лапищами, полезла чудовищно распухшая туша. Дверной проем был узковат, но тварь это нисколько не волновало, она упорно перла вперед, раздирая бока, пока правый не лопнул, выплеснув отвратительную, желто-коричневую бурду и шевелящиеся окровавленные куски. Туша тут же подсдулась, и существо, радостно хрюкнув, вывалилось на крыльцо. Огромное, безобразное, похожее на слизня-переростка. Руки превратились в мощные лапы, а ноги иссохли и волочились сзади мокрыми тряпками без всяких костей. Совсем недавно это был человек. Коническое дряблое туловище венчала голова с искаженным лицом. Челюсть отвисла и обзавелась кривыми клыками, нос с глазами провалились внутрь, череп удлинился так, что затылок улегся на мягкую спину.

— Наше вам! — поприветствовал Рух, раздумывая, куда же стрелять и где у чудища под дряблой шкурой всякие жизненно важные штуки.

Тварь замерла, переводя белесые гляделки с одного на другого, а потом дернулась и издала громкий, наполненный болью и ненавистью вопль.

Одновременно бахнули с пяток выстрелов, по улице поплыл соленый пороховой дым. У кого-то не выдержали нервишки, что, конечно, было совершенно немудрено. Пули с хлюпаньем ударили в тварь, выбивая фонтанчики зеленого гноя. Она дергалась и извивалась, не переставая вопить и уж тем более не собираясь вот так запросто издыхать. Тварь звала.

И на зов ответили. Жуткие, агонизирующие крики резанули со всех сторон, и мертвая деревня в одно мгновение ожила. Затрещало дерево, вылетели окна и двери, и несчастная Дерюгинка явила миру всю мерзость, скрываемую в недрах своих оскверненных, проклятых изб. На улицу хлынула волна обезображенных Гниловеем людей и домашних животных. И было почти невозможно угадать, кто из них кто. Черный ветер порезвился на славу, такого разнообразия уродов Рух ни в одном бродячем цирке не видел. Почерневшие, вздувшиеся, склизкие, корявые твари, порождения чужеродной, извращенной фантазии. И не было им числа. Ну или у страха глаза велики…

Твою мать, твою мать… Бучила пальнул с двух рук, судорожно сунул пистоли в кобуры, выхватил тесак и на всю улицу заблажил:

— Уходим! Уходим! Быстрей, сукины дети!