Грядущая тьма

Крик потонул в грохоте выстрелов. Из порохового тумана вывалилось колченогое стращище, сплошь обросшее каким-то вязким, сочащимся вонючей жижей грибом. Сразу стало понятно, откуда взялся запах подгнивших груш. Он шел от искаженных. Тяжелый и обволакивающий дух брожения заживо. Рух рубанул по протянутым лапищам, тяжелый клинок без труда рассек кости и размягченную плоть. Тварь лишилась загребущих ручонок и обиженно застонала, запрокинув башку. Бучила ткнул острием в горло и отпрыгнул назад. Тварь упала, но следом перли еще и еще. На глазах у Руха почерневшая скорченная женщина с ребенком, растущим из спины, сграбастала зазевавшегося егеря, рывком сломала шею и потащила с собой. Ребенок-нарост заливисто хохотал, выплевывая зеленые слюни.

— Давыд! — заорал Чекан, запоздало бросаясь на выручку. За ним еще двое.

— Назад! — успел крикнуть Безнос. — Назад, блядь!

— Давыд, командир, Давыд, — заполошно взмахнул тесаком Чекан. — Ты чего, он же…

— Назад, я сказал! — вызверился Захар. — Ему не поможете, а сами подохнете!

Стрела, пущенная Ситулом, попала ребенку прямо в хохочущий рот. Мать тоненько взвизгнула, выпустила добычу и прихрамывая уковыляла в переулок. Давыд остался лежать.

На Бучилу выскочило нечто похожее на свинью. Жирное, приземистое, с двумя уродливыми башками и кусками дерева, веерным гребнем торчащими из спины. Рух успел выставить клинок, и тупая тварь сама насадилась на лезвие. От удара упырь покачнулся, но устоял, прорыв каблуками две длинные борозды. Клинок вошел точно между двумя башками почти на половину длины, чудище заклацало пастями, пытаясь перекусить железо, завизжало и сдохло, уставившись на Руха крохотными остекленевшими глазками. Над ухом пронесся сгусток огня и превратил еще двух подступающих тварей в воющие факелы. Вонь подгнивших овощей перекрыл сладковатый запах горящего мяса. Илецкая включилась в работу.

Ударили несколько выстрелов, егеря сбились в плотный комок и ощетинились сталью.

— Держать строй! — заорал Захар. — Отходим!

Отходить было некуда. Улицу позади запрудили выродки самого кошмарного вида, сплошное месиво распухших, желеобразных туш, отращенных щупалец и выпученных глазищ. Мимо вихрем пролетел человек, и Бучила опознал дурного барона Краевского. Сашка, орудуя шпагой напропалую, кинулся прямо на тварей.

— Куда? — заорал Рух.

— Сапоги! — донесся ответный вопль, барон пырнул исковерканное, булькающее чудовище в отвисшее пузо и с размаху хлопнулся на колени возле мертвого Давыда. Господи, какой же дурак!

Первый сапог снялся легко, а вот со вторым вышла загвоздка. Сашка, с раскрасневшейся рожей, неистово дергал, подволакивая несчастного егеря вслед за собой. До подступающих тварей остались считаные сажени. Искаженные надвигались медленно, подергиваясь, хныкая и скуля.

— Забудь про сапоги, идиот! — крикнул Рух.

Барон не ответил, только сдул налипшую на глаза непокорную светлую прядь и рванул так, что едва не оторвал ногу у мертвеца. Сапог чавкнул и слетел, Сашка неловко взмахнул желанной добычей и хлопнулся на задницу в грязь. Вставать времени уже не было, и барон Краевский, сын благородного папеньки и наследник огромного состояния, запрыгал огромной, неуклюжей лягухой, стараясь не просрать шпагу и обувку, доставшуюся в лютом бою. Перекошенный набок, разорванный от паха до груди искаженный ухватил Сашку узловатой лапищей за полу камзола, раздался треск, и тварь осталась с куском ткани в руке. Барон вскочил и через мгновение ворвался в чуть приоткрывшийся строй егерей.

— Барон, еб твою мать, ты рехнулся, что ли, совсем? — восхитился Бучила.

— Па-апрошу не трогать мою драгоценную матушку, — отсалютовал сапогами Сашка. — Хотя, может, она бы и не против была. Видал сапоги?

— Полудурок.

— Не спорю, — счастливо рассмеялся барон. — Но полудурок с сапогами лучше, чем без.

— Кончайте трепаться, — крикнул Захар. — Сваливаем! Сударыня, будьте добры расчистить проход.

— А-а-а, сами, значит, не можете? Все за вас хрупкая девушка делать должна? — Илецкая выступила вперед. Обратный путь до ворот кишел искаженными. Искалеченные, склизкие, опухшие, сросшиеся между собой твари выползали из хлевов, избушек и погребов. От сладко-гнилостной вони забродивших фруктов туманилась голова. Воздух вокруг колдуньи задрожал, запрыгали мириады остро покалывающих кожу крохотных искр. Зародившийся крохотный клубок ярко-синего пламени превратился в потрескивающий шар и понесся по деревенской улице. Колдовской огонь, жидкий, текучий и густой, словно мед, пролился стремительным гудящим потоком, охватив искаженных, заборы и избы. На мгновение стало нечем дышать. В оранжевом пламени метались, размахивали конечностями и выли сгорбленные фигуры. В лицо ударила обратная волна раскаленного воздуха с запахом подгоревшего мяса.