Грозная Русь против «смердяковщины»

Булавин, в отличие от Разина, легко не сдался. Отстреливался, убил то ли двоих, то ли троих. Потом, увидев, что к дому катят пушку и воз с сеном, как говорят многие, застрелился, предварительно убив бывшую при нем даму, по разным данным, или «дочь Галинку», или «полюбовницу». Хотя поговаривали и о том, что был в упор застрелен сотником Степаном Ананьиным, который в этом, правда, не признавался, но и слухи не опровергал.

Болт с левой резьбой

Гибель атамана изрядно осложнила положение «лоялистов». Живой и связанный, Булавин мог еще послужить подтверждением добрых намерений, мертвый – вызывал ненужные вопросы на предмет, не боялся ли кто-то разоблачений. С другой стороны, живой и связанный атаман под неизбежной пыткой мог наговорить такого и назвать столько имен, что лучше не надо. Так что, скорее всего, все же пристрелили. Но, пристрелив, запустили слух о самоубийстве. Дескать, сделали все возможное, но от пули в лоб никто не застрахован.

А тем временем кольцо вокруг Дона сжималось.

Кроме Хованского и Аюки шел уже и Василий Долгорукий, приведший воронежскую группировку в более или менее божеский вид. Царь, правда, уточнил более ранние, вовсе уж свирепые инструкции, теперь предписав «заводчиков казнити, а иных обнадеживать, а верных и миловать», но к городкам «верха», отмеченным как базы бунтовщиков, это не относилось, их предписывалось «конечно истребить». Что и было исполнено. Надо думать, не только по приказу, но и от души – гибели брата князь не забыл. «47 городков, хотя бы и сдавшихся, – доносил генерал Ригельман, – предано пламени, пойманных всех казнил и повешенных на плотах по Дону пущал».

В «непокоряющихся и бунтующихся, как то на Дону Старогригорьевскую, а при устье Хопра Пристанскую, а по Донцу иные» было еще круче: «почав с Шульгинки и все окольные их места даже и до самой Луганской станицы все вырублены и до основания истреблены и сожжены». Причем тут уж не щадили ни женщин, ни детей. Не убивали, правда, – чего не было, того не было, – но раздавали калмыкам: на увод и продажу. Всего, по разным источникам, погибло от 7 до 30 тысяч народа, точные цифры неведомы, но, думаю, истина где-то посередине.

Туго пришлось и «низу».

Посольство Войска, прибывшее с повинной, Петр, правда, поначалу принял ласково: люди там были известные, лояльные, с заслугами – Василий Поздеев, например, удачно давил бунт в Астрахани, был отмечен и обласкан, а Степан Ананьин, по мнению многих, лично пристрелил «главного вора и заводчика», за что при встрече с царем даже получил награду. Однако по ходу дела возникли вопросы и у спецслужб, которые, как выяснилось, знали очень много, а о чем не знали, о том догадывались. Правда, доказать причастность старшин к «ночному нападению неизвестных», кажется, не удалось, но и доказанного – уже под пыткой – вроде сожжения «нового городка», дезинформации о «первом разгроме воров» и факте приема в Черкасске переодетого Булавина хватило с лихвой. Двурушники пошли на плаху. Вслед за ними и Зерщиков. Вероятно, расстался бы с головой, будь он жив, и Лукьян Максимов. Войсковым же атаманом (вернее, всего лишь «наказным», поскольку без выборов) лично Петр «бессменно» назначил отозванного из действующей армии старшину Петра Рамазанова. Область Войска была сильно урезана, право вписывать в книги реестра «пришлых» ликвидировано, что само по себе упразднило древнее правило «С Дона выдачи нет».

На том и успокоилось.

Голые с драными, правда, еще бедокурили около года, но были постепенно ликвидированы. «Идейные» же раскольники, вроде Некрасова и Павлова, не искушая судьбу, ушли «под хана», а затем и «под турка», лет на сто войдя в число наиболее яростных врагов «царства Антихриста».

Глава XXX. Скажи-ка, дядя…

Закольцовываю опять г-ном Широпаевым. Тем самым радетелем «маленькой уютной», с равнением на Запад, России, о котором уже шла речь в теме о Господине Великом Новгороде. Больно уж нажорист сей парнишка, публично заявляющий о своих симпатиях к Павлу Смердякову, «самому интересному и непонятому брату Карамазову». Который, мол, «и самый умный, самый глубокий, в чем-то наиболее близкий к народу. Он наиболее смело и интересно заявил тему о России» – в том смысле, что сожалел, что в годину Наполеонова нашествия «умная нация» так и не смогла победить «глупую». То есть что французы не одолели Россию, ибо, если бы одолели, были бы «совсем другие порядки».