Грозная Русь против «смердяковщины»

Из Новгородской третьей летописи, писанной спустя тридцать, а то и сорок лет после смерти митрополита на основе «Жития», составленного чуть раньше. Извините, но прав Вячеслав Манягин: «Это все равно, как если бы написанную в 1993-м биографию Сталина через 400 лет стали бы выдавать за непререкаемое историческое свидетельство». Тем паче и с «Житием» не все слава богу. Мало того, что авторы Ивана откровенно ненавидят. Мало того, что писали они со слов, мягко говоря, субъективных свидетелей типа старца Симеона (Кобылина), бывшего пристава при Филиппе, и соловецких монахов, ездивших в Москву во время суда над митрополитом давать против него показания, – то есть лиц, прямо причастных к интригам против святителя. Так ведь и прямых ошибок (чтобы не сказать вранья) там полно.

Примеры?

Пожалуйста.

В ранних изданиях «Жития» красиво излагается, как Иван посылает в подарок опальному иерарху отрубленную голову его брата Михайлы, который, однако, пережил святого братишку аж на три года. Позже, правда, такую дурость заметили и заменили брата племянником, но поезд-то уже ушел. А еще замечательнее выглядит подробнейшее изложение беседы Филиппа со своим якобы «убийцей», хотя тут же, там же и те же авторы указывают, что «никто не был свидетелем того, что произошло между ними». И еще много такого, изящного. В итоге даже такой мастодонт неприятия Ивана, как Георгий Федотов, указывает, что диалоги в «Житии» – дословно – «не носят характера подлинности», добавляя, что автором самых крутых мемов следует считать все-таки креативного Карамзина.

В общем, если уж на то пошло, куда убедительнее тот факт, что в синодике поминаемых, заказанном Иваном, имени Филиппа нет, и более того, канонические «Четьи минеи», составленные святителем Димитрием Ростовским, не содержат даже смутного намека на какую бы то ни было причастность царя к трагедии. Так что, извините, предпочитаю довериться человеку, знавшему очень многое, – царю Алексею Михайловичу. Он, конечно, организовал (по настоянию Никона, желавшего через «покаяние» светской власти за «убийство» утвердить возвышение церковной) перенос мощей Филиппа с Соловков в Москву, но у него было и свое мнение.

И вот он-то в письме князю Никите Одоевскому (3 сентября 1653 года) помимо прочего пишет: «Где гонимый и где ложный совет, где облавники и где соблазнители, где мздоослепленныя очи, где хотящии власти восприяти гонимаго ради? Не все ли зле погибоша; не все ли изчезоша во веки; не все ли здесь месть восприяли от прадеда моего царя и великого князя Ивана Василиевича всеа России и тамо месть вечную приимут, аще не покаялися?» Иными словами, Тишайший уверен: вина не на Иване, а на неких обманщиках и взяточниках, сполна получивших от царя за свои злые дела.

Это вам уже не Таубе и Штубе, а тем паче не Курбский.

Здесь есть от чего плясать.

Прежде всего. Зачем было «тирану и деспоту» (садисту, психопату, террористу – нужное подчеркнуть), на взлете опричнины, когда он на Руси и царь и Бог, приглашать на вакантное место человека, общенародно признанного образцом нравственности? Казалось бы, куда удобнее усадить на митрополичий престол покладистого батьку, готового благословить все, что скажут, типа того же Пимена Новгородского, о котором речь впереди, да и не знать никаких «докук». А тем не менее приглашает именно его, «известного праведной жизнью», к тому же из семьи репрессированных и обиженных на светскую власть. А когда тот, вовсе не желая угодить в змеиное гнездо, отказывается: «Не могу принять на себя дело, превышающее силы мои. Зачем малой ладье поручать тяжесть великую?» – уговаривает, настаивает и в конце концов добивается своего.