Грозная Русь против «смердяковщины»

В таком раскладе совсем по-новому – не как проявление мании преследования – воспринимаются и знаменитое (на 100 % подлинное) обращение Ивана к Елизавете Тюдор c запросом о возможности получения политического убежища, и предельно жесткая оперативность его действий.

Прежде всего уже в конце сентября царь ставит точку на затянувшемся трагифарсе со Старицкими. Владимира Андреевича спешно отозвали с юга, из действующей армии и… А вот что «и», вопрос. Ни допросов, ни пыток и ничего в этом роде. Традиционно считается, что царь даже встретиться не пожелал, а послал к кузену Малюту с Грязным, на тот момент опричных видных, но не из высшего эшелона, которые князя и «опоили» (заставили принять яд), затем расстреляв всю семью покойного. Но это, скажем так, «усредненный» вариант. Вообще-то версий тьма. По Таубе и Крузе, была вырезана (не отравлена) вся княжеская семья, естественно, под зычный хохот Ивана. Карамзин ограничивается двумя сыновьями и женой, а дочерей щадит. Кобрин, напротив, вместе с князем «травит» только его жену и дочь. А Костомаров, гуманист, вообще ограничивает полет фантазии двумя жертвами: князем и его супругой.

Совершенно аналогичная картина с устраненной тогда же вдовствующей княгиней Ефросиньей, уже несколько лет как монахиней. Если верить Кобрину, «черную вдову» удушили дымом в судной избе, а если верить Зимину, то удушили дымом в ладье, плывущей по Шексне (по-моему, полный абсурд). Что, кстати, сообразил и Карамзин, твердо заявляющий, что дымом никого не душили, а просто утопили (почему-то вместе с Александрой, невесткой царя, о чем нигде никаких намеков нет), и эту версию подхватывает тот же Кобрин, который, правда, не мелочась, пишет о дюжине утопленных вместе с княгиней (зачем?) монахинь. Причем данного автора совершенно не интересует, что на той же странице у него же писано про удушение дымом: он даже не сравнивает версии, а сообщает обе как достоверные.

В общем, никто ничего не знает, но волю фантазии дают все. Настолько, что – парадокс! – в данном случае достовернее всех выглядит сдержанная, без красочных деталей – еще один парадокс! – версия Курбского: утопили, и ша. Как бы то ни было, наверняка можно сказать одно: осенью 1569 года Иван окончательно решил «старицкий вопрос». А уж был ли Владимир Андреевич «задушен, обезглавлен или отравлен ядом», то – прав Валишевский – «неизвестно, свидетельства не согласуются».

Учитывая разноголосицу, пожалуй, рискну довериться Горсею, редкостному вруну при передаче слухов о том, чего сам не видел, но сухо-корректному, когда речь заходит о том, чему был свидетелем. Он, вхожий в семью Старицких и до ее разгрома, и после, крайне аккуратно сообщает, что князь все-таки повидался с царем и ушел, а на следующий день его уже хоронили. То есть либо таки угостили отравой, либо отравился сам (что вряд ли, поскольку самоубийство – грех, а князя к тому же хоронили с почестями, но, с другой стороны, и исключать нельзя, а пышные похороны Иван мог устроить и для того, чтобы не порочить память кузена).

При этом об убиении чад и домочадцев – ни слова. Горсей крутился при дворе и, видимо, не позволил себе заживо хоронить людей, с которыми ежедневно здоровался. Ведь не секрет же: единственный сын князя Владимира, Василий, в 1573-м получил обратно отцовский удел (будь он мертв, сие вряд ли бы могло случиться), а дочь Старицкого, Мария, спустя несколько месяцев после смерти отца и бабки, как известно, вышла замуж за герцога Магнуса, «короля Ливонии». Да и младшая ее сестра тоже была жива, скончавшись уже при Годунове.

То есть семью, скорее всего, не тронули. Хотя – могу допустить – не исключено, что вместе с князем все же устранили его вторую супругу, кузину Курбского, и если так, то причина ясна. А подводя черту, отмечу одно. Иван – надеюсь, вы уже обратили внимание – «очень долго карал невинных; а виновный, действительно виновный, стоял перед тираном: тот, кто в противность закону хотел быть на троне, не слушался болящего царя, радовался мыслию об его скорой смерти, подкупал вельмож и воинов на измену, – князь Владимир Андреевич». Это говорит не кто иной, как Карамзин, и у меня на сей раз нет оснований не согласиться.

И наконец, поход на Новгород.