Грозная Русь против «смердяковщины»

Не говоря уж про обиды, о которых уже сказано, новации Никона прямо били по интересам очень многих. Реформа требовала определенных знаний и навыков, а мелкое духовенство, практически безграмотное и науку свою учившее «на слух», к этому было просто не способно. «Навыкли мы, – честно печалились мнихи, – по старым служебникам божественные литургии служить, по которым мы сперва учились и привыкли, а ныне по тем служебникам мы, старые священницы, очередей своих недельных держати не сможем, и по новым служебникам для своей старости учиться не сможем же». И опять, и опять: «Мы священницы и дьяконы маломочны и грамоте ненавычны, и к учению косны, нам, чернецам косным и непереимчивым, сколько не учитца, а не навыкнуть».

В такой ситуации для сельских попиков и монастырской братии призыв вырвавшегося в лидеры Аввакума, человека от плоти и крови этого круга, – «До нас положено: лежи оно так во веки веком! Бог благословит: мучься за сложение перст, не рассуждай много!» – звучал руководством к действию, а крестьянство и тяглый люд получали объяснение, отчего жизнь, и раньше несладкая, стала совсем плохой. Высокой геополитики эти слои не понимали, в связи с чем экономический кризис, вызванный войнами со Швецией и Польшей, объясняли происками «никониан» – и, соответственно, упирались рогом за «древлее благочестие».

Впрочем, о начале схватки старообрядцев с никонианами рассказывать нужно или очень подробно, или совсем коротко. Предпочитаю второе. О крестном пути Аввакума («Доколе же нам терпеть, Петрович?») и его единодумцев вроде (это, правда, позже) прославленной боярыни Морозовой написано немало. Как бы то ни было, верили они в свою правоту так же фанатично, как Никон в свою, но, в отличие от совершенно воспарившего патриарха, понимали народ, и народ, в свою очередь, их понимал. Хотя, конечно, связываться с властью опасался – а власть была за Никона и у Никона. Который, собственно, властью и был, и не только духовной.

В это время Церковь мало того что стала государством в государстве: свои приказы, свои бояре, судьи, служилые люди и стрельцы, – в какой-то момент, после того как Алексей уравнял «собинного друга» с собой, публично назвав «великим государем», Никон стал фактическим соправителем царя, как когда-то его дед стал соправителем его отца. Более того, в отсутствие Алексея, постоянно бывшего на фронтах, патриарх фактически правил Россией, и куда более жестко, чем царь.

На чем в конце концов и погорел. По правилам «симфонии», первым лицом государства и «образом Господним» был все-таки царь, и если в спарке Михаил – Филарет главное слово было за патриархом, то лишь потому, что глава Церкви был царю родным отцом и полностью давил сына авторитетом. Да и в делах государственных разбирался лучше – и все же формально соблюдал должный политес. Никон же в какой-то момент решил, что годится на роль «нового Филарета» по праву патриаршества, то есть всерьез возомнил себя чем-то вроде Папы. И более того, начал подводить под претензии теоретическую базу, сравнивая духовную и светскую власть с Солнцем и Луной, причем власть Церкви уподоблял сияющему солнцу, а царскую – луне, лишь отражающей свет.

«Не от царей начальство священства приемлется, но от священства на царство помазуются, – писал Никон, – явлено много раз, что священство выше царства…»

Это уже не умещалось ни в какие «симфонические» понятия, напротив, отчетливо пахло неким «Православным Папством» и шло вразрез со всеми мыслимыми правилами, а Никон, мужик упрямый, не понимал, что положение его сильно только благоволением Алеши, и это указывает на то, что при всех достоинствах умом патриарх не блистал. Царь взрослел, твердел, у царя было четкое понимание своего места и своей роли, и конфликт понемногу назревал, становясь неизбежным. Тем паче что на неприемлемость положения государю неустанно указывала аристократия, люто ненавидевшая наглого выскочку, позволявшего себе вести себя с родовитой знатью, как с холопами.