Грозная Русь против «смердяковщины»

Ну и, как говорил Хома Брут, тэрпець урвався. Никон парил в эмпиреях, не чуя ветра, а ветер уже дул вовсю. Ему аккуратно намекали, что не худо было бы сбавить обороты, он пер напролом, но и царь уже понял, с кем имеет дело, и когда патриарх, свято уверовавший в свою незаменимость, решил пойти ва-банк, демонстративно покинув Москву, шантаж сорвался. Звать назад его не стали – напротив, запретили возвращаться. А когда бывший «великий государь», устав ломать ваньку, своей волей явился в Белокаменную («Сшел я с престола никем не гоним, теперь пришел на престол никем не званный…»), его просто выслали, уже окончательно сообщив, что бобик сдох.

Правда, чтобы справиться с владыкой, успевшим за 12 лет везде расставить своих, полностью от него зависевших людей, царю пришлось созвать не просто Собор, а пригласить патриархов всех православных Церквей (Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский приехали лично, владыки Иерусалима и Константинополя выписали коллегам официальные полномочия). Разумеется, заранее было понятно, что гости выполнят заказ царя, выплатившего им щедрый гонорар, но все формальности были соблюдены, и Никона буквально раздавили, тем паче что он, как выяснилось, в отличие от того же Аввакума, совсем не умел держать удар. Экс-«великому государю» припомнили все, не слушая никаких оправданий, и сообщили: «Отселе не будеши патриарх и священная да не действуеши, но будеши яко простой монах».

Расправившись с Никоном, «многими о себе мнениями и винами ся обременившим», то есть расставив по местам, кто есть кто в «симфонии», Собор, однако, не осудил реформы, которые бывший патриарх проводил с таким тщанием, но, напротив, одобрил их в полном объеме. Более того, вождям «староверов», спешно возвращенным из ссылки, было предложено принять реалии как данность. Кто-то, как Иван Неронов, первым некогда вставший против Никона, проявил благоразумие и был вознагражден, кто-то, подобно Аввакуму, отказался наотрез и был предан анафеме и проклятию, как нераскаянный еретик. Таким образом, было официально провозглашено, что церковные реформы были не личной прихотью амбициозного выскочки, а делом Церкви, совершенным с одобрения светской власти.

Логика здесь, надо признать, имелась. Давать задний ход после всего, что уже сделали, представлялось немыслимым, да к тому же и «обновленная» Церковь, по сути, сделала шаг от дремучей традиции к зачаткам прогресса, задав вектор всему обществу. Появились возможности более качественного обучения, донесения до паствы неких, ранее непонятных ей молитвенных смыслов, унификации обрядов – и это, в общем, было вполне позитивно. С другой стороны, однако, возникла коллизия. Сам факт, что кто-то невесть по какому праву указывает верующим, как креститься, как кланяться, как возглашать славу Богу, большинство приняло с покорностью (типа, им там виднее), но очень многих, как сказал бы Лев Николаевич, пассионариев покоробил.

Фактически едва ли не впервые, а если не считать Крещения, так и без всяких «едва ли», русское общество столкнулось с проблемой свободы совести. Право верить так, как считаешь нужным, очень многие, понятия о правах вообще не имеющие, восприняли очень всерьез. Раскол, став реальностью, ушел в массы, и тут уж особого деления не было: в одной яме могли сидеть и нищая баба-побирушка, и монах, и стрелец, и Федосья Морозова, знатнейшая аристократка с колоссальными связями, а «огненное крещение» – хоть по воле властей, хоть по собственному выбору – воспринималось как приемлемая альтернатива.

Подытожим.

Сама по себе, с точки зрения и церковной, и государственной, реформа была, безусловно, и полезна, и своевременна. Она ломала традицию. А значит, открывала дорогу к прогрессу, к Просвещению, к Европе, в конце концов. Но, с другой стороны, грубая ломка традиции, гарантом которой, хотела она того или нет, выступала Церковь, параллельно ломала и «симфонию». Дело Никона однозначно показало: баланс сил сложился в пользу светской власти, и впоследствии никто из иерархов не осмеливался претендовать ни на первенствующую, ни даже на «равновесную» роль в государстве.

Да и само государство больше не нуждалось в сотрудничестве.

Оно требовало обслуживания.

Никто не возражал против того, чтобы схимники в своих кельях отмаливали грехи мiра, – и они отмаливали. Никто не собирался лишать клир самостоятельности во внутренних церковных вопросах, мешать заниматься просвещением и культурой – и клир активно этим занимался. Никто даже не думал отказываться от привлечения особо продвинутых иерархов к политической деятельности – и они старались вовсю, особенно в области внешней политики, вовлекая в орбиту РПЦ население возвращающихся под эгиду Москвы православных земель.

Но на том и все.

И ни на йоту больше.

Никаких «духовных арбитражей» и никаких «увещеваний».