Гунны — страх и ужас всей Вселенной

Поначалу улицы Равенны наполнились лязгом оружия. Благородный Аэций попытался было отомстить за обезглавленного императора. Но затем его здравый смысл одержал верх над понятиями чести и верности, свойственными древним римлянам и (не только древним) гуннам. Вспомним, как гуннские телохранители Стилихона защищали от подосланных Гонорием убийц того, кому поклялись в верности, до последнего вздоха. И оба римских полководца (или, говоря точнее – оба предводителя варваров на римской службе), западный и восточный, предпочли покончить дело миром. Вероятнее всего, более опытному и практичному Флавию Аспару удалось переубедить Флавия Аэция, доведя молодому и горячему коллеге до ума, что император-неудачник «крепко помер», и что весь героизм достойного сына Гауденция не приставит казненному Иоанну новой головы.

Итак, западно-римским императором-принцепсом-августом был провозглашен в 425 г., по старой памяти, из уважения к традициям, в еще зализывавшей раны, нанесенные Аларихом, «столице мира» – Ветхом Риме -, семилетний мальчик Плацид (Плакид) Валентиниан, за которого в действительности правила его мать Галла Плацидия. Гуннам, за оказанную ими военную помощь (хотя она фактически и не потребовалась, восточные римляне гота Аспара успели обойтись и без них), константинопольский василевс отсыпал еще больше золота, чем покойный узурпатор Иоанн. Передав сверх того во владение «кентаврам» провинцию Савию в Паннонии (славящуюся хорошими конскими пастбищами). Признавший над собой власть юного Валентиниана III (а фактически – регентши-матери Плацидии) Аэций остался домоправителем и комитом императорских гвардейцев-доместиков («комес доместикорум»), заняв, таким образом, сразу две ключевые должности. Чтобы гарантировать сохранение своих связей с гуннами и сохранить их симпатии, Аэций, женатый на дочери знатного гота Карпилиона (вариант: Карпилеона), отдал гуннам в заложники своего сына, также названного, в честь деда-германца, Карпилионом.

Легко понять, как трудно далась (западным) римлянам, получившим восточно-римскую марионетку на западно-римский престол, но не желавшим подчиняться диктату Восточного Рима, территориальная уступка, сделанная ими гуннам в 425 г. Савии – территории между нынешними реками Савой и Дунаем, области с городами Сирмием (ныне – Сремска Митровица в Сербии) и Сингидуном (нынешней столицей Сербии Белградом), было предназначено судьбой сыграть ключевую роль в разгоревшейся вскоре вооруженной борьбе между гуннами и Восточной Римской империей. Ибо, заняв предоставленную им область, гунны могли контролировать великий торговый водный путь, соединявший важнейшие торжища (места проведения ярмарок), расположенные между юго-восточной и центральной Европой. Аэций понимал, что теперь гунны получили легальный статус, коль скоро им было официально или, по-латыни, «де юре», отдано римлянами (в том числе и в его, Аэция, лице), во владение то, что они и без того уже присвоили себе, в ходе своих разбойничьих набегов, но исключительно по праву силы (а ведь «сила не есть право»). Так «воленс ноленс» на еще совсем недавно римской территории возник центр будущей гуннской державы грозного Аттилы. Чем, кстати говоря, был создан прецедент для фактического возникновения, на протяжении следующих десятилетий, в римских пределах, и других варварских государств, формально подчиненных Риму, но фактически почти полностью (а то и полностью) автономных, живших по собственным законам и связанных с императорским двором только личной преданностью и регулярными финансовыми вливаниями (трудно отличимыми от дани, уплачиваемой римлянами «чужим», «не римским», варварам, все сильнее напиравшим на границы Римской «мировой» империи извне).

Однако с точки зрения не «общеримских», а частных западно-римских интересов данная территориальная уступка римских владений гуннам была ходом поистине гениальным. Ведь уступленная «кентаврам» провинция Савия располагалась на крайнем северо-востоке Западной Римской империи. И взоры гуннов, под власть которых она перешла окончательно, и притом – на законных, даже с римской точки зрения, основаниях, были теперь обращены не на Первый Рим, на Тибре, а на Рим Второй – Константинополь.