Густав Маннергейм за 90 минут

На мосту троицу остановил патруль и потребовал предъявить документы. Первым предъявил паспорт французский корреспондент. К нему претензий не возникло. Далее вступил в разговор Нобель, он заявил, что его документы находятся дома, куда он и направляется и приглашает с собой патруль, дабы они сами убедились в правоте его слов. Солдаты замялись и обратились к Маннергейму. Не раздумывая, генерал изложил свою версию, будто он только что прибыл из Финляндии, и все его документы находятся в багаже, который он оставил в камере хранения Финляндского вокзала, так как транспорт совсем не ходит. Маннергейм предложил солдатам достать машину и проследовать вместе с ним на вокзал. Начальник патруля приказал граждан отпустить.

Восстание было в самом разгаре, когда Маннергейм со своими спутниками добрались до жилища Нобелей. Он решил долго не задерживаться у гостеприимных хозяев, дабы не подвергать их опасности. Дом Нобелей располагался рядом с заводом, и если бы рабочие прознали, что по соседству прячется генерал, они могли бы учинить беспорядки.

Маннергейм решил перебраться к своему знакомому — лейтенанту Селину. Дождавшись вечера, генерал покинул дом Нобеля. Вот как он описывает свое ночное путешествие по взбунтовавшемуся Петрограду: «Уличное освещение было очень слабым, а окна домов оставались темными — в квартирах предпочитали не зажигать света. Мимо проезжали машины с красными флагами, в них сидели солдаты, вооруженные гражданские лица и уличные проститутки. Кое-где горели костры, там собирались люди, чтобы согреться, — март стоял очень холодный. Небо было багровым от пожаров. Время от времени раздавались звуки выстрелов».

Маннергейм добрался до дома Селина без приключений и обнаружил там кроме самого хозяина еще и своего зятя, только что прибывшего из Гельсингфорса, и отставного финского генерала Лоде. Присутствие этого генерала в доме Селина, можно сказать, спасло Маннергейма от расправы революционно настроенных солдат. Буквально на следующий день в квартиру Селина нагрянул солдатский патруль и потребовал выдать им генерала, который, по сообщению бдительных граждан, скрывался в этой квартире. Старик вышел к солдатам и заявил, что граждане совершенно правы, а генерал он и есть, правда, давно уже в отставке. Пока начальник караула проверял документы Лоде, остальные солдаты бросились обыскивать квартиру. Маннергейм сидел в халате и разговаривал по телефону со своим ординарцем. Стараясь выглядеть как можно непринужденней, он поинтересовался у солдат, зачем им понадобился старик-генерал. Солдаты в свою очередь заинтересовались, а кто, собственно, есть он сам, и почему на его сапогах видны следы от снятых шпор. Но Маннергейм уже поднаторел в вопросах конспирации и без запинки объявил, что является финским коммерсантом и недавно прибыл из Гельсингфорса. А так как в Петрограде стоят сильные морозы, то он просто счастлив, что ему удалось достать хоть какие-то сапоги. Страшный акцент, с которым изъяснялся Маннергейм по-русски, и невозмутимый вид иноземца заставили солдат поверить его словам и удалиться.

В этот же день за Маннергеймом прибыл на автомобиле его ординарец и отвез в гостиницу, под защиту коменданта, у которого имелись в подчинении вооруженные солдаты, призванные защищать постояльцев. Кроме того, комендант «Европейской» имел право выписывать удостоверения личности, служившие пропуском. Воспользовавшись его услугами, ординарец Маннергейма выбил для своего генерала право выехать в Москву и место в спальном вагоне в поезде.

14 марта Маннергейм покинул бурлящую столицу и направился в первопрестольную, где его встретил тот же революционный шквал. Маннергейм ехал с Брестского вокзала и наблюдал бесконечные демонстрации, пестрящие красными флагами. Они двигались по той же улице, по которой в 1896 году шел кавалергард Маннергейм во главе праздничной процессии по поводу коронации Николая II; только теперь демонстранты двигались в противоположную сторону.

15 марта Маннергейм узнал об отречении Николая II в пользу своего брата — Михаила. Маннергейм считал Великого князя прирожденным солдатом, и восхождение его на престол вселило в генерала некоторую надежду. Но 17 марта отрекся и Михаил. Монархия рухнула, а с ней рушился и привычный для Маннергейма мир. Пробыв в Москве два дня, он двинулся дальше, утешая себя мыслью, что место солдата — на фронте. Войну, по крайней мере, еще никто не отменил.

Конец карьеры?

Следующим городом на пути генерала был Киев, и там тоже бушевала революция. На шее статуи Столыпина развивался красный шарф.