Я догоню вас на небесах

Почерневшие от тоски аральские рыбаки стояли на коленях. Глаза их плакали. Губы их улыбались. Рядом с ними стояли непостижимые ленинградские старухи. Эти откровенно ревели. «Воссоздание моря – дело божье», – говорили они. Если есть у тебя под боком Ладожское озеро, то до Аральского моря недалеко. И женщина с кочном была в толпе радующихся. Правда, вместо кочна она держала в руках копченую аральскую рыбу. И Надя с детьми стояла на коленях. Дети вертели головами, они хотели увидеть его, папу.

Но их папа уже летел к Каспию, где под личным наблюдением создавались искусственные атоллы.

Это было прекрасно. Строители позволили себе для полного сходства посадить на атоллах пальмы.

Под пленкой зрели бананы и ананасы.

Тут ему, как начальнику, доложили, что его домогается делегация из Ленинграда. И не успел он согласие дать на встречу, как с катера на атолл по сходням взобрались старухи, именующие себя Членами Очереди.

– Неужели очередь еще существует? – спросил Аркадий наивно.

– А как же, – ответили ему старухи с гордостью. – Ваши бананы лучше колумбийских и эквадорских – слаще и ароматнее. Мы за вашими бананами всегда в очереди стоим.

Старухи были очень приличные. Модно одетые. Если утверждение древнегреческого философа – «внешний вид стариков есть первый показатель нашей культуры» – правильно, то культура в Ленинграде повысилась.

Вместе со старухами пришла и женщина с кочном – теперь она была женщина с блокнотом, и (у Аркадия защемило сердце) Дебелая Ольга.

– Я так рада, – сказала Ольга голосом цветущего медоносного луга. – Ты такой прославленный. Здравствуй…

Но тут появилась Надя.

– Ага! – сказала она. – Построил островок в море с пальмами, чтобы встречаться с этой… А я с детьми… – Надю тут же окружили дети, и в ползунках, и совсем голенькие. – Он даже не знает, кого как зовут, а еще отец! – Надя заплакала. – Финэм рэспице![3] – прокричала она.

Глаза старух потемнели. Сделались похожими на выстрел картечью.

– Бегите, – сказали Аркадию служащие атолла. – Прыгайте в море.

Но Аркадий знал другой способ скрыться – стоэтажное поле!

Громадная этажерка, начиненная урожаем.

Если на квадратном километре земли построить здание в сто этажей и на каждом этаже устроить поле – можно возвратить землю Земле сторицей. Впрочем, сто следует помножить еще и на четыре, потому что собирать урожай пшеницы со стоэтажного поля в условиях постоянной температуры и влажности можно четыре раза в год. Любители статистики пусть сосчитают сами. Восемьдесят центнеров пшеницы с гектара! При экономически очень выгодных и экологически очень чистых тельферных сельхозмашинах и механизмах. А можно ведь довести урожай пшеницы и до ста центнеров. Это дело ближайшего будущего…

Четыре миллиона центнеров с одного квадратного километра земли. Осатанеть!

Вокруг стоэтажного поля шумят дубравы, леса липовые и ясеневые, боры сосновые, рощи березовые. Звенят ручьи и речушки – хрустально-чистые – никакая химия их не губит. На лугах пасется романовская овца и упитанный скот гольштино-фризской породы. Цветы переглядываются. Птички пересвистываются.

Стоят стоэтажные поля по южному берегу Ильмень-озера. Энергию им дает атомный реактор РБМЦ-1000, модернизированный. Старухи сюда еще не добрались, они атомного ядра боятся.

Тут подходит к Аркадию оператор и говорит:

– Поздравляю вас, шеф. У вас родилась девочка. Пятьдесят сантиметров. Четыре килограмма.

А лохматый волшебник с этих проклятых курсов смотрит на Аркадия и улыбается.

– Все, что мы можем сделать для вас, это поддержать ваши силы в вашей в высшей степени героической жизни, – говорит он.

Аркадий вспотел. Пушок на его щеках вздыбился. Лоб стал холодным. В желудке засосало. Перед глазами отчетливо и требовательно возникли дети. Много детей.

– Орхидею бы, – прошептал Аркадий. – Каталею гибридную. Розовую в черный горошек. Можно, я выйду подышать? Я что-то занемог.

На улице Аркадий пришел в себя, и все происшедшее с ним стало казаться ему смешным. Но в руке у него был цветок небывалый. На цветок все пялились, даже любители пива. Женщины же расплывались в улыбке, будто орхидея была предназначена им.

На низкой чугунной ограде сквера сидела аккуратненькая старушка, седенькая, сухонькая, в начищенных темно-коричневых туфлях. В шляпке.

– Это мне? – сказала она. Сграбастала цветок и обмакнула в него свой нос. – Ну, Транспорт. Ну ты даешь. Имей в виду – пэрикулум ин мора[4].

Вне возраста и размера шляпы <emphasis>О Радии Погодине и его книгах</emphasis>

Прежде чем писать о писателе, начну-ка я, пожалуй, с презумпции. То есть с такого предположения, которое, как сказано в Википедии, «считается истинным до тех пор, пока ложность такого предположения не будет бесспорно доказана».

Бывает презумпция невиновности, сейчас она меня не интересует. И бывает презумпция гениальности, о ней-то и пойдет речь.

Так вот: писатель Радий Погодин – светлый гений русской литературы. Это я говорю сознательно, поскольку уже долгое время читаю все подряд его книжки и уже наметил на будущее, в каком порядке буду их перечитывать. Это моя презумпция.