Я Родину люблю. Лев Гумилев в воспоминаниях современников

Зато везло ему – и не раз – с университетскими ректорами. В 1934 году М. С. Лазуркин взял его студентом на истфак. А в 1948 году Лев Николаевич, работавший библиотекарем Психиатрической больницы им. Балинского, обратился к тогдашнему ректору – всесильному и несколько барственному А. А. Вознесенскому (брату «политбюрошного» Вознесенского). И тот все понял (и положение сына двух поэтов, и ситуацию после ждановского доклада), понял и дал разрешение защищать кандидатскую на истфаке ЛГУ. (В 1949 году по «ленинградскому делу» А. А. Вознесенского арестуют и вскоре расстреляют, но в карагандинском лагере Гумилев встретит его сына – Льва – и подружится с ним. Лев позже станет политическим комментатором Центрального телевидения и сохранит дружбу с Гумилевым до его смерти).

Повезло ему и с университетом в целом. Недаром он называл его своей «экологической нишей». И мы, сотрудники географического факультета, можем гордиться: все тридцать лет (1962–1992) мы работали в тесном контакте. Это и позволяет мне говорить о Льве Николаевиче как о коллеге и старшем друге.

В 1960 году – а он начал тогда читать лекции на истфаке ЛГУ как внештатный преподаватель – список его научных трудов был просто нищенским – шесть небольших статей «на частные темы». Так самокритично писал сам Л. Н. Гумилев. И позже он работал во многом для ящика письменного стола. А параллельно читал лекции студентам, выступал с открытыми лекциями в Географическом обществе СССР. Собирали они всегда такую аудиторию, что у нас были заботы с помещением (зал вмещал всего 200 человек). Вокруг Гумилева сформировалась целая команда молодых ученых. Помню, какую радость доставили ему их первые кандидатские защиты. Это скрашивало табу на его собственные книги.

Смешно (а скорее горько!) сказать, что первый тираж первой его книги «Хунну» в 1960 году был… 1 тысяча экземпляров! А позже, уже в начале 90-х годов, – тиражи его трудов «светло-серой серии» (как мы их называли) московского издательства «Экопрос» достигали 50 тысяч.

Мы гордимся, что все книги и этой серии, и «Степной трилогии», а также «Ритмы Евразии» сделаны ленинградцами – его близкими и учениками. Идет сейчас и новая, сугубо московская серия книг – «Лев Гумилев» (тиражи – 7 тысяч). Появляются бесчисленные «дикие издания», выходящие гигантскими тиражами – до 200 тысяч. А в этом году ученый даже «шагнул в школу»: вышла его работа «От Руси к России», переделанная в учебник по истории для 8–11-х классов. Наконец-то вместо сомнительных опусов расплодившихся «историков» (благо рынок работает, мода на историю не иссякла!) в школу пошла и наука.

Возрождения евразийства

Итак, триумф после смерти? Да, потому что теперь слова «пассионарность», «этногенез», «евразийство» стали «ходовыми», их не нужно уже объяснять. Теория этногенеза остается спорной, как и сверхкатегоричное утверждение Льва Николаевича о том, что татарского ига не было (мне этот спор кажется вообще бессмысленным, пока не определено точно, что такое «иго»). Но бесспорным и гигантским шагом вперед является возрождение евразийства.

Одно из последних интервью Гумилева называлось «Заметки последнего евразийца» (Наше наследие. 1991. № 3). Он явно недооценил взрывной силы концепции, вброшенной в интеллектуальную и политическую жизнь страны. Парадокс в том, что сам ученый всегда уверял: политикой он не занимается и вообще не интересуется всем, что «ближе» XVIII века.

Концепция евразийства (а по сути – и движение) рождалась в русской эмиграции – в Праге, Софии – в 20-х годах. Она освещала «третий путь» – не монархистский, не либеральный, а особый евразийский путь России, ее сильную государственность. У истоков концепции стояли выдающиеся мыслители: князь и профессор Николай Трубецкой – филолог и этнолог мирового класса, Георгий Вернадский – сын академика В. И. Вернадского, с 1927 года профессор Йельского университета в США, автор пятитомной «Истории России» и многих других трудов.

А основоположником русской геополитики считается Петр Савицкий – эмигрант, живший в Праге. В 50-е годы Лев Николаевич через общего знакомого (тоже евразийца по своим взглядам) вышел на Савицкого. Завязывается переписка двух ученых – переписка удивительная по интенсивности, какой-то потрясающей открытости, щедрому обмену самыми сокровенными идеями двух кочевниковедов, как оба они называли свое увлечение, свою профессию. А встретились они только через 10 лет в Праге.

И вся «Степная трилогия» Гумилева (хунны, древние тюрки, монголы), вся эпопея исторического единства Евразии, формирование мощнейших и удивительных государственных образований прошлого ложатся новой основой старой и вроде бы забытой концепции евразийства.