Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Дорогой друг Илья Григорьевич! Нежно и бережно передаю Вам эти письма[537], сбереженные мамой через всю жизнь — и всю смерть! Сами подлинники хранятся где-то там — где? она не успела сказать мне, а я тогда не успела спросить толком, как всегда думая, что всё — впереди. Я не могу отдать Вам их, переписанные ее рукой, т. к. в той тетрадочке[538] еще несколько писем не Ваших — очень немногих и не очень верных друзей.

И вот возвращается в Ваши руки кусочек той жизни и той дружбы, то бывшее в движении и теперь окаменевшее — не знаю, то ли я говорю, но у меня такое чувство, что уцелевшее письмо — та же Самофракийская победа, сохранившая в складках своей одежды то стремление и тот ветер — и во всей каменности своей и сохранности такая же беззащитная, как эти письма на бумаге.

Почему всё прошлое, сбывшееся — всё равно беззащитно перед будущим?

Оттого-то в моей памяти весь тот Берлин[539] пропах апельсинами, и всю жизнь этот грустный запах воскрешает всё то не-грустное, всех вас, молодых и сильных творчеством, — и через все войны — весь строгий город, залитый солнцем.

И еще: с тех пор я Вас всю жизнь помню поэтом — не писателем, не публицистом и не несомненным борцом за гадательный мир — только поэтом!

Спасибо Вам большое за то, что так отозвались на мою просьбу — сейчас иду к Вам за машинкой, а в субботу буду Вам звонить.

Целую Вас и Любу.

Ваша Аля.

Впервые (с неверным указанием источника всех писем к ИЭ) — А.Эфрон. Письма 1942–1975. Воспоминания. М., 1996. С.127. (Далее: А.Эфрон с указанием страниц). Все письма А.С.Эфрон здесь печатаются по подлинникам. Подлинник — собрание составителя.

250. А.С.Эфрон

<Москва,> 4 октября 1955

Дорогой Илья Григорьевич! Не знаю, вернулись ли Вы, а звонить — стесняюсь, т. к. звонки всегда мешают.

Посылаю Вам (из маминой записной книжки) два письма к Вам[540], первое из которых Вы, наверное, впервые получите только сейчас, тридцать три года спустя. Знали ли Вы Чаброва[541], о котором рассказывает мама? Мы видели его в последний раз в Париже, в тридцатых с чем-то годах, ожиревшего, в засаленной рясе, с тонзурой. Принял католичество, сделался священником, получил нищий приход где-то на Корсике. Только глаза у него оставались лукавыми, но всё равно мы все себя с ним чувствовали очень неловко. Чабров — кюре! Какой-то последний маскарад. Ужасно! Что это за человеческие судьбы? Что ни судьба — то чертовщина какая-то.

Насчет второго письма — а как, всё же, отмелись сами мамины Дон-Жуаны и плащи[542]. Я как раз перепечатывала стихи тех лет и так многое мне там «против шерсти». Театральность была не по ней — т. е. образ в образе — уже однажды придуманный Дон-Жуан — прошедший через литературу, театр, музыку, пришедший к ней уже истасканным так, как может быть только Дон-Жуан, — и плащ такой же! и из вот этой истасканности и выжатости и изжитости что она могла сделать? Жест, поза, магия самого стиха, т. е. стихотворного приема, больше и нет ничего. Ее самой нет. А вот насчет Царь-Девиц, Егорушек[543] и Руси — не знаю. Нет, это, конечно, не второстепенное. «Егорушку» Вы знаете?

Еще посылаю выписки из той же книжки, стихи («явно после ряда бесед с Э-гом»[544]). Как там хорошо про глиняный сосуд (Адам, созданный из глины!) и про остатки звериной крови в нем, в него! И еще стихи, написанные Вам вслед («Вестнику»)[545]. Есть ли у Вас (наверное, есть!) стихи, тоже Вам посвященные, тоже 1921 г., там, где «Вашего имени „р“»[546] — и помните ли, по какому случаю они были написаны?

Илья Григорьевич, я подобрала и перепечатала лирику, к<отор>ая, думается мне, пошла бы для книги. Могли ли бы Вы прочесть и сказать, что Вы думаете, одним словом — посоветовать? Если да, то когда можно будет занести (или прислать) Вам стихи?

Я видела Тарасенкова, у него есть проза, к<отор>ой у меня нет (вообще у меня прозы сохранилось мало) и много книг, к<отор>ых у меня тоже нет — он думает, что надо готовить настоящее посмертное издание — и с поэмами, и с пьесами, и с прозой — а мне что-то страшно так размахиваться. Уж если сейчас не пропустят книгу, так это будет очень надолго, мне думается, что лирика сама по себе лучше пройдет? Вообще же ничего толком не знаю. А главное, как Иван-дурак на распутье, так и не могу решить, к кому идти с рукописью? Все мне одинаково страшны, неприятны (мало сказать!) и так непорядочны! Где найти чистые руки, в которые вложить эти стихи? О Боже мой, кому повем печаль свою?

Целую Вас и Л<юбовь> М<ихайловну>.

Ваша Аля.

Впервые — А.Эфрон, С.128–129. Подлинник — собрание составителя.

251. М.3.Шагал

<Париж, октябрь 1955>

Дорогой Илья Григорьевич, я Вам звонил сегодня утром, но Вас уже не было. Позвоните мне, если можете, комната 106[547]. Я бы очень хотел Вас еще раз повидать. Марк Шагал.