Я тогда тебя забуду

Но он будто не менялся. Все та же белая голова, та же сивая борода, то же темное, обдутое ветром и обожженное солнцем лицо, те же жилистые, цепкие руки.

Казалось, однако, с каждой новой встречей он становился все более величественным и красивым. Давно выцветшие глаза все больше поражали своей странной живостью на потемневшем, будто окаменевшем лице. Не знаю, играло ли оно когда живыми красками. Теперь же лицо не было помято и изборождено морщинами, как прежде. Оно становилось неподвижным, и невозможно было определить, кипят ли в душе деда Гаврила запоздалые желания. Величественную и мужественную фигуру его немного портило то, что в ушах, ноздрях и на пальцах пробивалась наружу в виде кустиков растительность, похожая на мох. Он сидел неподвижно, как памятник.

Сейчас я представляю себе, что, смолоду поседев, он еще в пору моего детства казался стариком и потом уже до самой смерти не поддавался возрасту.

Каждый раз меня интересовало: о чем он думает? Какие страсти волнуют его? Как он понимает то, что происходит вокруг него? Было любопытно узнать, что скрывается за этими бойкими, веселыми глазами и неподвижным лицом.

Я внимательно рассматривал его лицо, но кроме грубой, шероховатой кожи, какая бывает у мужиков в деревне, привыкших жить на воздухе и умеющих приспособиться ко всякой погоде: и к лютому морозу, и к палящему зною, — кроме этой выносливой дубленой кожи не видел ничего. Гаврил Заяц сидел неподвижно, улыбаясь солнцу, и от удовольствия почмокивал сухими, синеватыми стариковскими губами. Привычка легко переносить физические страдания и лишения, крепкие неизрасходованные нервы и оживленный блеск глаз делали его таинственным и непонятным.

И вот однажды, приехав домой и встретившись с ним, я понял, что вижу его последний раз. Не знаю, что подсказало мне эту мысль.

— Дедушка, — сказал ему внук, сын младшей дочери Ефросиньи, и потрогал его за руку, чтобы привлечь его внимание к своим словам.

Дед Гаврил повернулся к нему.

— Дедушка, — повторил внук, — посмотри, кого я привел-то.

Дед Гаврил посмотрел на меня и не узнал. Потом будто что-то проскочило по его лицу, он внимательно вгляделся в меня.

— А кто это?

— Дедушка Гаврил, — сказал я, — неужели ты меня позабыл совсем?

Он опять вгляделся в меня и вдруг воскликнул:

— Ой, гли-ко, гли-ко! Это ты, поди, Ефимушка?

Приподнялся с телеги, снова глубоко сел, чтобы нечаянно не сползти.

— Эполеты-то у тебя какие.

— Это погоны.

— Ну, все равно что эполеты. Золотые. Будто у генерала какого. Так как же тебя сейчас звать?

— Я полковник.

— Дак ведь это выходит, ваше высокоблагородие? Ой, гли-ко, гли-ко, Ефимка, свиней пас, высокоблагородие. Жизнь-то какая пришла!

Я спросил, как он живет. Он говорил долго, с трудом, хрипя и кашляя то и дело:

— Дак ведь что, воспоминания одни.

Остановился, закашлялся.

— Таисью-то мою помнишь небось? Убили. Да, убили. Сестрой милосердной была. В Содомовцах был Леня Шаляпин, дак, сказывают, видел ее на фронте-то. Говорит, раненых перевязывала.

Надолго утих, будто задремал, потом встрепенулся, вспомнив еще об одном своем ребенке:

— А Василей-то в блокаду в Ленинграде голода не выдержал.

Снова замолчал, веки задрожали, и что-то блеснуло в глазах.

— А Ефросинья-то овдовела. Жива, и дети есть. Три парня, я те дам. Только вот овдовела. Молодая совсем была.

Посмотрел на меня, будто попросил взглядом чего-то.

— Один я, Ефимушка, живу и живу и скоро, видно, всех своих переживу. Чужой век заедаю.

— Дедушка Гаврил, — сказал я, — да ты что об этом? Живи, ради бога.

— Дак ведь, может, вместо меня хороший человек давно на свет появился бы, а я вот живу и не пущаю его. А?

И из горла вырвалось нечто похожее либо на усмешку, либо на стон.

Вскоре после этого мне из деревни написали, что Гаврил Заяц скончался из-за сердечной недостаточности на восемьдесят шестом году жизни. Влез в телегу и умер, слова никому не сказав, не пожаловавшись ни на что.

САМИ СЕБЕ ВРАГИ

В феврале, в школьные каникулы (я учился в четвертом классе), Наталья Константиновна Шангина, наша учительница, сказала мне, что я поеду с ней в Содомово организовывать коммуну. При этом она предупредила, чтобы я запасся карандашами: мне придется писать протокол собрания.

Выбор Натальи Константиновны пал на меня не случайно: я был лучший ученик в школе и, как составляется протокол, знал. Надо прежде всего сверху написать заголовок: «Протокол №…», «Дата», «Повестка дня», кто председатель, кто секретарь. Потом разделить чистый лист бумаги вдоль и слева обозначить: «Слушали», а справа — «Постановили». В школе я не раз писал протоколы классных и пионерских собраний, и всегда учительница хвалила меня за аккуратность, хороший почерк, грамотность и умение правильно и кратко сформулировать мысль выступавшего.